Глеб Шульпяков

БАТЮШКОВ. ДНЕВНИК ДОКТОРА ДИТРИХА

БАТЮШКОВ НЕ БОЛЕН.  ДНЕВНИК ДОКТОРА ДИТРИХА

 

 

Зонненштейн, Саксония

8 марта 1828 года. Стараясь открыть его (брата) местопребывание, он вставал в прошлую ночь с постели и ходил по всему дому. Придется на следующую ночь запереть его комнату, иначе он может легко простудиться.

10 марта. На слово его всегда можно положиться  он всегда держет его.

12 марта. Заподозрил в горничной доктора Пирница своего брата переодетым и порывался стащить с нее чепчик.

15 марта. Больные, живущие с ним в одном доме, жалуются на причиняемое им  его беготней беспокойство.

21 марта. Вчера рано утром послал своей сестре восковую фигуру, велев ей передать, что она изображает Жуковского и его жену. До смысла ее трудно было добраться, она состоит из трёх причудливых фигур, настоящих каррикатур.

16 апреля. Несколько раз во время свиданий обнаружил религиозность: заставил сестру помолиться перед образом Христа и потребовал себе Библию.

17 апреля. Судя по сообщению служителя, больной сегодня очень грустен и постоянно призывает к себе смерть.  Это подавленное настроение духа начало проявляться со вчерашнего дня перед приходом сестры; он уже вчера утверждал, что не проживет более 12 часов и, чувствуя себя покинутым и чужим всем, призывал какого-нибудь друга, который бы ядом положил конец его страданиям. Все сегодняшнее утро он провел в своей комнате, пряча заплаканное лицо в подушку. Своего брата считает безнадежно больным, все свою семью — несчастной. Все, что говорила ему при свидании сестра и что ничуть не волновало его вчера, выдается им сегодня за ложь.  Недавно, отдавая ему (служителю) пару панталон, сказал, что не в состоянии подарить ему больше, будучи сам бедным человеком, а пусть обратиться к Жуковскому, который имеет большие средства.

21 апреля. Чувствовал нездоровье от простуды, полученной им после мытья головы холодной водой; чувствуя себя наэлектризованным, он нередко прибегает к подобному способу.

Он постоянно недоволен приготовлением чая и до тех пор отсылает его обратно, пока служанка не заявит категорически, что лучше невозможно его приготовить.

7-8 мая. На рисование приналег с таким усердием, что не отвечает на предлагаемые докторами вопросы. Во многих оконченных рисунках блещет талант.

С 12 мая начались геморроидальные истечения; всякие занятия прекратились. Он не выходит из комнаты, проводя большую часть времени на диване.

17 мая. Больной очень неспокоен, много и долго разговаривал с самим собою; на другой день впрочем уже принялся с прежним рвением за рисунки.

20 мая. Ходить в сад решительно отказывается, боясь электризования, жалуется на рану в носу и на отравление рта табаком. Ссылаясь на то, что ему капают на усы сюргучом и таким образом пачкают их, он сбрил последние.

Содержание большей части картин относится к обстоятельствам Тассовской неволи, или же изображают самого поэта, которого Батюшков любил больше всех писателей отчасти может потому, что судьба их была схожа. Батюшков воспел своего любимца в прекрасной элегии.

21 мая. Прилежно рисовал; продолжал жаловаться на отравление рта. У него распух нос и глаз. Причину опухоли он объяснил служителю тем, что ему наэлектризовали одну сторону лица сильней.  Из комнаты больной не выходит больше двух недель. Отправления кишечника, по обыкновению, нормальны.

  

По дороге из Зонненштейна в Москву

18 июня

Утром был несколько возбужден, утреннее солнце всегда влияет на него. Настроение его духа приняло религиозное направление: при каждом распятии, даже простом кресте, он порывался выйти  из экипажа, чтобы преклониться в молитве. В экипаже с ним была просто беда:  постоянно бросался на колени и когда мне не удавалось удержать его, крепко прижимался ко дну экипажа под кожаным фартуком. Крестным знамениям не было конца, причем он сильно надавливал  рукой на лоб, на грудь и на плечи. На различные проказы он был удивительно изобретательным:  в экипаже то встанет во весь рост, то полуприляжет, то положит на фартук ноги, то вдруг примется раздеваться. 

Обыкновенно слабый, едва державшийся на ногах и часто требовавший поддержки, больной, при малейшей нервном возбуждении, мог противопоставить противнику порядочную силу. В Праге, где мы остановились на несколько часов, дожидаясь почтовых лошадей, больной лежал слабый и страдающий; медленно поднявшись и слегка покачиваясь, он вдруг схватил лежавшую на жестянном столе палку сюргуча и с такой силой бросил ее на пол, что она распалась на мелкие куски. Можно было думать, что больной не проживет и недели; на лице его лежал отпечаток тяжелого страдания, каждое движение, вызывая в нем какую-нибудь боль, казалось было ему в тягость. При остановках он сейчас направился к дивану, чтобы растянутся на нем.

Днем хорошо высыпаясь в экипаже, он почти каждую ночь шумит и крикливо молится; хотя иногда и удавалось уговорить прекратить его крикливую молитву, но обыкновенно она возобновлялась по нескольку раз за ночь. Он громко выкрикивал: Ave Mаria! Halliluya! Христос воскресе!  и голос его раздавался далеко по дому. Одна ночь, когда разыгралась страшная гроза, осталась мне надолго памятна. Я проснулся: гром, постоянный блеск молнии, дождевой ливень, рев больного, ходившего взад и вперед по комнате, все это слилось для меня вместе и мной невольно овладел страх. Хотя больной и был незлопамятен, я все-таки не был гарантирован от ударов. Так раз, решительно без всякой причины, он ударил меня ладонью в лоб. Зачем Вы меня бьете? спросил я кротким укоризненным тоном. Он ничего не ответил, даже не взглянул на меня. Я протянул ему руку, он поспешно перекрестился и подал мне свою. Какая-нибудь причина, созданная его воображением, вероятно была, но в минуту вопроса моего он уже успел позабыть ее. О том, что мы надевали на него сумасшедшую рубашку, он совершенно позабыл.

Когда наступало ухудшение, он нередко называл меня "Белле-филле"; как встала ему на ум такая кличка, решительно не могу понять.

Высунув из кареты руки и с конвульсивными гримасами на лице, он оживленно декламировал, вся верхняя часть туловища была у него в движении, при этом он то говорил, то нет. По-видимому очаровательные призраки окружали его, он тянул им руки, старался поймать их, обращаясь  к ним то в русских, то в итальянских, то во французских стихах; из своей семьи поминал мать, брата и сестру Варвару; чувствовал около себя присутствие святых. Вслед тащившимся около него призракам  больной бросал из экипажа хлеб, который он перед тем крестил, лил им воду и вино, и даже выбросил из экипажа два шейных платка

Религиозность его искала внешних проявлений, так он несколько раз  просил меня выдернуть ему в честь Богоматери зуб.

Продолжение следует

Предыдущие главы книги