Глеб Шульпяков

БАТЮШКОВ. FOOL ON THE HILL

БАТЮШКОВ. FOOL ON THE HILL

Усадьба и сельцо Хантаново лежат в тридцати верстах от Череповца, если ехать в сторону Пошехонья и Вологды по левому берегу Шексны. С главной дороги нужно свернуть на проселочную, переехать по полуразрушенному бетонному мосту ручей-речку Мяксу, где когда-то "бабы подолами щук ловили", и подняться на длинный и пологий гребень холма, обрамляющего левый берег. Усадьба и парк находились на этом гребне.

До Шексны отсюда было шесть верст, и можно вообразить, как хорошо река просматривалась из окон усадьбы. В советское время пойменные земли ушли под затопление и та часть Шексны, которую видел Батюшков, растворилась в Рыбинском водохранилище. Теперь с пустого холма открывается вид на огромное водяное зеркало; от места, где стоял дом, до воды рукой подать.  

Главный дом стоял на самой высокой точке гребня, а внизу тянулся бескрайний, уходящий за горизонт лес, за которым пряталась Вологда. Когда-то Шексна называлась Шехонь, а земли вдоль ее берегов Пошехонье (по реке Шехони). Современному человеку топоним этот знаком по "пошехонскому сыру", советскому деликатесу, который производился в городе Пошехонье (на ныне закрытом и разваленном заводе), и сборнику рассказов Салтыкова-Щедрина "Пошехонская старина".

Байки про то, как пошехонцы с колокольни на Москву смотрели или варили похлебку из воды и камня — во времена Батюшкова собрал писатель Василий Березайский. Книга называлась "Анекдоты или Веселые похождения старинных пошехонцев", от нее-то Щедрин и отталкивался, когда писал свою книгу. С легкой руки писателей Пошехонье стало символом обаятельной провинциальной глупости. Батюшковы были пошехонскими помещиками.

 

 

От главного дома вниз по трем искусственным уступам спускались к прудам дорожки. Спуск занимал несколько сотен метров, и если прогулка на пруды была приятной и легкой, то подъём к дому требовал, надо полагать, физических усилий. Пройдя от прудов (они сохранились) вверх на холм, можно ощутить усталость, какую ощущал Батюшков, когда возвращался после купания. Для отдыха на этот случай была предусмотрена беседка. В окружении цветников, с видом на Пошехонье, она станет излюбленным местом поэтических досугов Батюшкова. Он будет здесь буквально по словам песни: "Fool on the hill". А комаров, которые могли бы спугнуть вдохновение, на холме сдувало.

Когда сестры Батюшкова Александра и Варвара переселились из Даниловского в пошехонское Хантаново, заброшенный дом в Хантаново находился в полуразрушенном состоянии и требовал даже не капитального ремонта, а — реконструкции. Первые годы, что сестры проживут здесь, пройдут на фоне бесконечной стройки. Участие в ней поэт Батюшков принимал чаще заочно в письмах. Однако сестры Александра (22-х лет) и Варвара (15-ти) не без помощи родственников  самоотверженно с задачей справятся.

Новый одноэтажный дом будет иметь два крыльца, переднее и заднее, один, отдельно стоящий флигель (для брата Константина) и семь "покоев". Он будет обшит тесом в "елочку" и крашен синей краской. Семнадцатью окнами в резных наличниках дом будет смотреть на свет. Для отопления в нем устроят пять кирпичных печей, а две печи будут кухонными, людская и господская: с котлом и чугунной плитой.

Поднявшись на пустой холм сегодня, можно попробовать вообразить и крестьянские избы. В них жили семьями дворовые те, кто обслуживал барское хозяйство. Эти избы назывались черным двором, а господский дом и парк белым. На самом высоком из трех уступов, на макушке холма, то есть, начиналась липовая аллея, защищавшая дом от ветра. Она виднелась еще на подъезде к Хантанову до 40-х годов, когда липы были спилены. А по сторонам расходился сад с акациями, сиренью, орешниками и белыми розами. Вообще, цветов было высажено в усадьбе очень много, женская рука в парковой эстетике  прекрасно чувствовалась. Уже при советской власти, когда усадьбу и сад уничтожили, а землю под ними распахали, старожилы долго помнили цветочное изобилие.

 

 

Вокруг главного дома стояли хозяйственные постройки. По ним хорошо судить о повседневной жизни, которая окружала поместных дворян средней руки. В усадьбе были: овчарная изба и при ней хлев с погребом, скотный двор искотная изба, омшаник (где доили коров и хранили молоко), каретник и при нем три хлева, три овина, где снопы сушили, и гуменник (где хлеб молотили), сарай для мелкой скотины и птицы, хлебный амбар, где хранились рожь, овес, ячмень и семенной клевер, и две ветряные мельницы, крытые соломой. Такие мельницы назывались "толчея". Представить такое хозяйство можно по картинам Венецианова, жившего примерно в то же время по-соседству с Батюшковыми в Тверской губернии.

Количество дойных коров у сестер Батюшковых доходило до 20, а лошадей было четыре, не считая жеребцов: два мерина и две кобылы. Дворовых людей, живших на черном дворе, в разное время насчитывалось не больше десяти человек, всего же крепостных душ за владелицами Хантаново не больше 60-80. После смерти сестры поэта Александры, которая сойдет с ума и проживет на руках у дворни больше десяти лет, хантановское хозяйство оценят в 5900 рублей. 

 

 

Из Даниловского в Хантаново две незамужние сестры перебрались не по доброй воле. Когда Батюшков вернулся из Риги, когда его костыли и разбитое сердце очутились, наконец, под крышей родного дома он обнаружил в доме ссору. Причиной расстройства оказался глава семейства Николай Львович, неожиданно для всех женившийся вторым браком. Женой 52-летнего Батюшкова стала дочь соседа-помещика Теглева Авдотья Никитична. Об этом семействе мало что известно. Первый биограф Батюшкова Л.Н. Майков пишет со слов Помпея Батюшкова, что мать его относится к «старинным дворянским родам Вологодского края». Как правило такие роды вносились в шестую часть Дворянской родословной книги. Однако родной брат Авдотьи Никитичны, например, числится в первой части. Это означает, что предки Теглевых стали дворянами не ранее XVIII века. Для сравнения род Батюшковых (и Бердяевых по матери) числился во дворянстве со времен Ивана Грозного.

С переездом Теглевой под крышу Даниловского в усадьбе всё переменилось. Много младше мужа, она с усердием взялась за имение. Она хотела переменить жизнь в усадьбе на свой лад — в том числе, чтобы получать, наконец, от имения прибыль. Неизвестно, каковы были ее конкретные планы, но, скорее всего, они шли вразрез с укладом дочерей Николая Львовича, живших с отцом одним хозяйством. А тут новая метла, новые порядки. И они приняли решение. От отца, который теперь полностью зависел от "самой бесчувственной женщины", они (вместе с братом Константином) решили, пока не поздно, отделиться.

Опасаться было чего — в случае смерти немолодого уже Николая Львовича все имущество Батюшковых по отцовской и материнской линиям переходило во владение его жены Авдотьи, а дети от первого брака оставались как бы ни с чем. Чтобы этого не произошло, следовало срочно разделить движимое и недвижимое имущество Батюшковых, переписать на детей разделенное и уехать из Даниловского. Но куда? Такая возможность имелась благодаря "материнскому капиталу". От Бердяевых, к роду которых  принадлежала мать поэта, ей досталось в приданое несколько деревень, среди которых числилось и Хантаново. Однако бердяевские деревни были заложены Николаем Львовичемеще десять лет назад и до сих пор не выкуплены. Они находились в секвестре, что означало: никаких операций по продаже, завещанию или дарению произвести с ними было невозможно до полной уплаты долга.

Старший Батюшков заложил имения, когда жил в Петербурге. Это была другая, позапрошлая жизнь, наполненная другими горестями и надеждами. Однако в новой, третьей с того времени жизни, которую собирался начать с новой женой Николай Львович, эхо позапрошлой жизни раздавалось слишком отчетливо. Тогда деньги ушли, чтобы лечить Александру Григорьевну и дать воспитание младшим детям Константину и Варваре. Теперь"дети" собирались стать независимыми от родителя и при живом отце искали  опекуна.

Опекун требовался для свершения сделки. Парадокс законодательства того времени заключался в том, что ты мог служить по гражданской или воевать в армии, и даже командовать армейскими подразделениями, ты мог быть убитым или вознагражденным — но до 21 года оставался недееспособным. А осенью 1807 года, когда затевался раздел, Батюшкову было только двадцать. Герой Гейльсберга, едва не отдавший жизнь за царя и Отечество, он не имел права ставить на документах подпись. Его опекуном стал Абрам Ильич Гревенс, муж старшей сестры Анны. 

Чтобы разделить имущество, требовалось его для начала выкупить. Долг с процентами за десять лет вырос в несколько раз, таких денег у Николая Львовича не было. Чтобы избавить Авдотью от пасынков, нужную сумму долга (50 тысяч) внес ее отец, тесть Николая Львовича — помещих Никита Теглев. Это была форма приданого. Теглев платил, чтобы его дочь стала не только женой Батюшкова, но и полноправной хозяйкой в доме. Спор между отцом и детьми был, таким образом, разрешен. Сестры съехали в Хантаново. Авдотья Никитична Батюшкова ждала ребенка (будущего Помпея) в наконец-то опустевшем, своем доме.

Насколько мирным и безболезненным был этот раздел — мы не знаем, скорее всего и не мирным, и не безболезненным. Отношение сестер к мачехе  было предсказуемо отрицательным. В свою очередь отец в письмах жалуется Батюшкову на некие "наветы" и клевету, да и сам Батюшков вспоминает в письмах того периода "сплетни и пиявицы". Скорее всего, "наветы" исходили от семей старших сестер Анны и Елизаветы, обеспокоенных судьбой младших, и от родственников по матери Бердяевых— которые не желали видеть своих близких пущенными по миру брачным сумасбродством Николая Львовича. История была рядовая и бытовая, но крайне неприятная. Она чуть не перессорила детей с отцом. Одно время отношения были натянутыми настолько, что поэт Батюшков обращался к отцу в письмах исключительно официальным образом. Однако умелое и быстрое финансовое "вливание" со стороны Теглевых полностью исчерпало конфликт. "Оставь, мой друг, — уже в июне 1808 года пишет отец сыну, — вперед писать мне: государь Батюшка. Пусть будет по-прежнему, и тогда-то вознесенный на меня меч клеветниками многими обратится на главу их. А я тебе клянусь, что с моей стороны все забыто и предано вархив забвения".

Вторым ударом, который обрушился на бедную голову Батюшкова, была смерть Муравьева. Когда Батюшков уходил в поход, дядюшка болел, известие же о "позорном" Тильзитском мире свело его в могилу.  Печальную новость донес до Батюшкова Николай Гнедич, и довольно странны мобразом. В силу объективной медлительности почты того времени письма и вообще не успевали за ходом жизни. Но как? В послании Гнедича это хорошо видно. Адресованное в Ригу в ответ на письмо Батюшкова, письмо Гнедича нашло Батюшкова только в Даниловском. В нем Гнедич обстоятельно отвечает на просьбу Батюшкова (который давно в Даниловском) немедленно ехать в Ригу. Тогда, два месяца назад, Батюшков выздоравливал на руках у девицы Мюгель и был в состоянии эйфории. В письме он призывал Гнедича осуществить невозможное, то есть —"обняться" в Риге. В его понимании сердечная дружба подразумевала подобные жесты, тем более если ты только что вернулся с того света. Но в то время (лето 1807 года) Гнедич еще не поступил на службу в библиотеку и живет в крайней нужде. В письме он первым делом жалуется на бедность его обокрал служивший у него мальчишка и теперь "едва имею чем заплатить за это письмо". Только открыв свои финансовые обстоятельства, Гнедич сообщает то, с чего следовало начать письмо.  "Ибо и тебе должно плакать: — пишет он, — ты лишился многого и совершенно неожиданно – душа человека, так дорого тобою ценимого, улетела: Михаил Никитич 3-го числа июля скончался". "Горько возрыдают московские музы! — Продолжает  Гнедич. —Где от горестей укрыться? Жизнь есть скорбный, мрачный путь!"

 Гнедич был театрал и часто говорил цитатами из какой-нибудь высокопарной французской драмы. "Чувствительности" и "сердечного отклика" нечего было и ждать от него. К тому же Гнедич пишет в Ригу, но Батюшков уже два месяца как живет другой жизнью. После Риги, не заезжая в Петербург, он возвращается в Даниловское и теперь меж двух огней: отцом и сестрами. Он проводит время в постоянных имущественных хлопотах — в разъездах между Устюжной, Вологдой и Даниловским. Однако за внешней суетой и деловитостью — внутреннее растерянность. Что теперь делать, как и где жить дальше? С новой семьей отца в Даниловском? Невозможно. С сестрами? Но они только затевают перестройку дома в Хантанове. В Петербурге? Но где и, главное, кем? Со смертью Муравьева он лишился не только близкого родственника и поэта-наставника, но могущественного покровителя. Содержать большой дом, подобающий петербургскому сановнику, Муравьевым после смерти главы семейства стало дорого и бессмысленно. Его вдова Екатерина Федоровна перебралась с детьми в Москву. Больше никто не ждал Батюшкова в столице, а на приятелей-поэтов рассчитывать было нечего. Многие из тех, с кем он общался до войны, сами едва сводили концы с концами.

Вариант, который он выбирает, сам просится в руки. В разгар семейной ссоры (осенью 1807 года) выходит указ Александра I о роспуске Ополчения и формировании на основе его подвижных частей лейб-гвардии егерского полка. И Батюшков вслед за сестрами тоже принимает решение. Как деятельный участник Ополчения, он просится в этот полк прапорщиком. В армейской службе он видит единственный выход. Она дала бы ему не только продвижение по служебной лестнице, но и возможность жить в Петербурге, быть в центре литературной жизни. После Гейльсберга Батюшков считает, что может рассчитывать на армию, тем более что теперь он не просто участник ополчения, но кавалер ордена Святой Анны и золотой медали участника Земского войска.

 

 

"...при верном случае могу к тебе выслать медаль, к которой я большую цену приписываю, особливо когда она висит на георгиевской ленте, как у тебя, с надлежащим свидетельством почтенного Старика нашего. Вот она, прошу любить да жаловать. Теперь дело-то раскусили. Сперва от нее рожу отворачивали, а теперь всякой ее хочет иметь, не можем от просьб избавиться". Это пишет Батюшкову Алексей Оленин через год после сражения (лето 1808). Под Стариком он имеет в виду генерала Татищева, возглавлявшего Петербургское ополчение, а вот медалью называет не орден Святой Анны, как комментируют исследователи, а медаль Земского войска. Именно эта золотая медаль (была еще и серебряная, "солдатская") носилась на георгиевской ленте в знак награды за ратный, то есть  совершенный в сражении, подвиг. Что касается ордена Святой Анны, его история по-своему удивительна. Он был учрежден в 1735 году герцогом Шлезвиг-Гольдштейн-Готторпским (Карлом Фридрихом) в память об умершей супруге Анне, дочери Петра Первого. Их сын Карл Петр Ульрих, приехавший в Россию наследником престола (будущий император Петр Третий), привез с собой и орден. Втайне от тетушки, сестры своей усопшей матери  — императрицы Елизаветы — он вручал этот орден преданным ему людям. Чтобы орден оставался в тайне, его носили на рукоятке сабли, точнее, на внутренней стороне сабельной чашки. Такой укромный, красного цвета, значок ордена называли "клюквой". В то время орден имел одну степень. Его вручали при Екатерине, но полностью "легализован" он был лишь с восшествием Павла, сына Петра Третьего. Тогда же учредили и три его степени. Орденом Святой Анны награждались не только военные, но и гражданские чиновники. Например, писатель и дипломат Грибоедов получил Анну второй степени за Туркманчайским мирный договор, а Карамзин носил Анну первой степени за «Записку о древней и новой России».  Через четыре года после награды Батюшкова (Анна 3-й степени) к нему примкнет Жуковский, тоже награжденный Анной (2-й степени) за военную доблесть в  Бородинском сражении.

 

В Петербурге, куда Батюшков приезжает зимой 1808 года, он неожиданно заболевает — и проводит зиму в доме Олениных, заменившем Батюшкову и семью, и лазарет. Через полгода после Риги "колибри русского Парнаса"Батюшков, чужой в чужом доме, среди чужих людей — снова умирает, и вдвое его старший Алексей Оленин ходит за ним как нянька. "...мне помнить осталось, — напишет позже Батюшков, — что вы просиживали у меня умирающего целые вечера, искали случая предупредить мои желания, (...) и в то время, когда я был оставлен всеми, приняли  me peregrino errante под свою защиту..."

"Оставлен всеми" означало не нужный ни в доме своего отца, ни в семьях старших сестер, которые давно жили своей жизнью, ни в Хантанове, которое только предстояло построить. Батюшков называет себя по-итальянски me peregrino errante, "блуждающий паломник". Это фраза из первой части "Освобожденного Иерусалима" Торквато Тассо, с судьбой которого поэт уже тогда проводит параллели. Письмо Оленину написано весной 1809 года, когда Батюшков уже вернулся из второго военного похода и делает первые пробы перевода поэмы. Но сейчас, зимой 1808 года, когда он выздоравливает в доме на Фонтанке — он раздумывает совсем над другими материями. Новая "пьеса" Батюшкова выйдет в печати через год и будет называться "Воспоминание".

1807-й выпадет, действительно, насыщенным. Девятнадцатилетний поэт за один только год успевает несколько месяцев провести в походе по немецким землям, чуть не погибнуть в сражении, быть раненым, выжить, выздоравливая, влюбиться без памяти в немку, вернуться домой с разбитым сердцем, обнаружить, что никакого дома нет, а есть сумасшедший отец, который на старости лет задумал снова жениться, разругаться с отцом и помириться с ним,  стать кавалером ордена, разделить имущество  и снова подать прошение в армию. Болезнь, то есть состояние "промежуточности", "подвешенности" — идеальное время для размышлений о том, что же случилось за этот калейдоскопический период. Однако герой этого стихотворения и не битва, и не любовная история. Батюшков пишет стихи о свойствах химер: воображения и памяти. Он делает между ними выбор.

В этом стихотворении, как в музыкальной вещице, несколько движений. "Каскады" этих движений чем-то напоминают устройство парка в Хантанове. В первых строфах Батюшков вспоминает о прошлых мечтах. Это прошлое поэт сталкивает с будущим, поскольку мечта всегда устремлена в будущее, и это будущее Батюшкову уже известно, он из него пишет. А память о мечте летит, стало быть, из будущего обратно. Запутанная, "каскадная", но очень "батюшковская" драматургия. Да и "настоящих" в этом стихотворении тоже несколько. По ходу "пьесы" они меняются как декорации, и это тоже станет приметой батюшковского "стиля". Как и выражение его лица, смена планов и картин в стихах у него происходит как ни у кого стремительно.

Одно "настоящее прошедшее" — то, в котором поэт мечтает. Выписано оно по-батюшковски материально, выпукло, зримо: насколько для языка того времени это было возможно. Прошлое, воскрешенное памятью в мельчайших подробностях, мы переживаем как настоящее. Мы на берегу Алле, где перед генеральным сражением не спится князю Балконскому, нашему поэту, то есть. Свет луны пятнами пробивается сквозь ветки, река удваивает пейзаж, а фраза "едва дымился огнь в часы туманной нощи" заставляет нас не только увидеть картинку, но даже почувствовать запах дыма. Самый яркий образ рождается из совмещения несовместимого ("дымился огнь"), и Батюшков находит это свойство. Точно также Пушкин, выросший на стихах Батюшкова, скажет в "Пиковой даме" про сальную свечку ("темно горела").

О чем мечтает Батюшков накануне сражения? Которое приходится на канун его двадцатилетия? О подвигах, о доблести, о славе? Отнюдь. Он мечтает о родине, то есть о родном доме — самым негероическим образом. Эти мечтания в стихах прерывает память, нетерпеливо рисующаявторое "настощее в прошлом": картину битвы следующего после мечтаний дня; то, что Батюшков, едучи на войну, не мог и вообразить себе. Война и вообще невообразима, это другая реальность, и она всякий раз рождается заново даже для опытного воина. А тут поэт, мальчишка. Думал ли он, поспешая в поход на своем донкихотовском Рыжаке, что "трупы ратников устелют ваши нивы"? Война, повторимся, невообразима. Память о ней блокируется подсознанием.  Она превращается в "мрачно воспоминанье", то есть бесплодную тяжесть на сердце, лишенную смысла.

Память о том дне сохранила страх. Но это не страх смерти, а страх забвения. Быть похороненным в чужой земле, лечь не подле праха предков, а в безвестной могиле — ибо такова участь всех убитых на войне — в могиле, над которой не прольют слезы друзья и близкие — для человека рода, человека дворянской традиции страшнее смерти. Поэтому когда молитвы услышаны, когда чудом уцелевший Батюшков возвращается в еще одно, третье "настощее прошлое", в котором он переправлен через Неман к своим — живой, хотя и раненый — будущее снова, как декорация на театре, разворачивает перед ним свой парус. Он обретает главное настоящее, ради которого поработала и мечта, и память. Оно заключается для Батюшкова в земном раю "хижины убогой" или, как сказал поэт следующего века, "в провинции у моря". Счастье — не мечтать и не вспоминать о мечтах, и тем более не жертвовать ради них "спокойствием и кровью". По-настоящему живет лишь тот, кто живет настоящим. А в настоящем человек "могилу зрит свою и тихо смерти ждет". Эту фразу надо понимать не только аллегорически, но, как и многое у Батюшкова, буквально. Так каждый день зрили Батюшковы погост при часовне в Даниловском, где лежали их предки и где будут лежать они самим. Это знание своего места, своей могилы, своих предков, хоть и языческое по сути, но именно оно преодолевает страх смерти. Это преодоление дарует жизнь, где есть покой и счастье. Чтобы понять их ценность, нужно было быть мечтателем и побывать на краю гибели. Открытие для двадцатилетнего мечтателя выдающееся. "Кому неизвестны Воспомиания на 1807 год?", скажет впоследствии Пушкин. 

первые главы