Глеб Шульпяков

МОЛОДАЯ АКТРИСА НА РОЛЬ ВДОВЫ

МОЛОДАЯ АКТРИСА НА РОЛЬ ВДОВЫ

ДОСТОЕВСКОГО

 

1.

Спинка кровати с латунными набалдашниками. На столе радиоприемник «Рекорд». Сквозь белые занавески –  голое майское солнце. Свет падает на бревенчатую стену и ковер над кроватью, и можно какое-то время разглядывать его завитки и ромбики. Д. делает это каждое утро. Птицы или геометрические фигуры? Молодая женщина или старуха? Линия гор за окном, желтизна неба. Движение рук. Минут двадцать можно проваляться, развлекаясь таким образом. Когда он спускает ноги, он слышит голос. Включай! Пауза. Пошла? Это голос соседки. Нет, у Д. огорода нет. Он только мечтает распахать свою землю. Хотя – зачем? Картошку, что ль, сажать? Не проще ли купить ее в деревне. Он раздвигает занавески. В клоках прошлогодней травы, поле тянется до леса. Моё. «Тайна старого ковра» – пьеса для детского спектакля. Или все-таки сад? За садом баня, за баней пруд, за прудом… Мечтать с деревне можно годами. После завтрака Д. хочет увидеть избу глазами Лауры. Он прохаживается, посматривает. Кстати, узнать бы: в срок ли выпросталась и какова диспозиция? локация? Хорошо, если хорошо. Не все ли, обратно, равно? Доедет. Сундуки, горшки, рамы (перестает прохаживаться). Изба давно превращена тобой в лавку старьевщика. Поразить ее воображение (какая пошлость). Своими руками вывозили из мертвых деревень. С писателем. Мародеры? Нет, лучше не надо. А утром они поедут на театральный Форум. Осташков, это в околотке. Вы согласны? Приедете? Отчего бы нет, ужель та самая деревня. Наслышана. Сверчок рассказывал.

Начнем с того, что читателю внятно: они встретились на похоронах Фимы. То, что было на минус третьем, небезызвестно. Алло! Да. Кто-кто? Лаура? Не думал, что так быстро. Кладбище... Да, грустно. Печально. Все ж целая эпоха. А впрочем, он прожил жизнь счастливца, он жил в театре, он был театром. Нет, нимало. Поставить? Что? О, прекрасный выбор. Где вы только откопали этот антиквариат. Старьё, говорю! Нет, как я могу. Конечно, я согласен. Ах, уже заканчиваете? Отделка, прорисовка деталей… Нет-нет, не люблю репетиций. Предвкушение, знаете ли. Предчувствие. Я вам полностью доверяю. Доверяю! Плохая связь, он плохо ее слышит; остальное он доскажет мысленно; что написал эту пьеску от привычки марать бумагу, к примеру. Нет? Ну хорошо – самоумаляюсь, кокетничаю. Вру. Из жажды власти: оживить, заставить поболтать, побегать. Подслушать, а потом затолкать в коробку как оловянных солдатиков. Взял с полки, открыл, вчитался. Увидел в лицах. Сочинилось безотлагательно. Две квартиры напротив сополагались идеально для сцены. Знаменитый русский писатель, за другой дверью бомбист-народоволец. Пророк и его тень. Умышленная конспирация или совпадение, подтвержденное домовой книгой. Но если литература переигрывает жизнь, то охранка переигрывает всех. В последнюю ночь конспиративная квартира раскрыта, бомбист задержан по подозрению. Обыск, вещи вверх дном, хозяйка, теребя передник, дает показания. Но полиция ничего не находит, улик нет. Бомбист чист и взирает предерзостно. Квартальный в ярости (брякая саблей). Соседи? Поднять на ноги! Обыск! Почему никак нет? Писатель? Т-с-с! Известный… ужасно болен.. у подъезда второй день дежурят гробовых дел мастера (зимняя улица, переход на сцену с гробовщиками). На какой почве? Да на этой самой. Два удара, кровь горлом. Ждем с часу на час (сцена с врачом). Защелкивая сак – громким шепотом: покой и сон, и никаких волнений. Поймите, голубчик Анна Григорьевна – третьего удара не пережить. Уходит черным ходом, теперь на сцене только жена писателя.

Не-пе-ре-жить, по слогам повторяет Д. Лаура слушает через дверь: у писателя тихо. Д. выходит на крыльцо и закуривает. Жив? Спит? Лаура тихонько открывает. Федя? Д. смотрит в поле на дорогу. Волгу уж переехала, а, значит, через два часа пожалует. Почитать, поработать? Нет, непокойно. Перед приездом юницы он взволнован. Сходить на лес Бирнамский? Повырубить? Иль оседлать железного коня и вдаль по буеракам? Встретить на коне, при параде? Произвести известное впечатление? А то и вовсе умчаться, ручку крутанув? Усвистать на барские пруды, к примеру? Или до Липовых Ложков? Пожалуй. Но лень. И он сидит на крыльце с кружкой. Кофе. Докурив, он продолжает. Кто упреждает бомбиста? Неважно. Главное – куда они прячут улики. Полиция на лестнице, шаги командора. И он бросается к дверям напротив. Удача! Врач, минуя гробовщиков, прокрался черным, дверь не открыта. Дрова, коридорчик, корыто. Ведет в кабинет. Удача снова. А! А! Кто вы? Аня! Сейчас жену! Полицию! Хрипит. Да здесь она уже, ваша полиция… И тот бросается к ногам. Умоляю! хватает за руки. Федор Михайлович! Иначе виселица! (от удовольствия Д. цокает языком). Что ж? Встреча с персонажем, жизнь и искусство сливаются и вот уже совсем неразличимы. Сюда! Тискает стопки под кровать. Уходит. Сцена в кабинете. Что делать? Тут пригодилась сцена у витрины Дациаро. Его мысли прерывает стук в дверь. Федя, Федя! Он слаб, он открывается жене. Она… Нет, все ж надо убрать эти страшные доски. Ведь барышня. Да вот хотя бы сюда, здесь они простоят до второго пришествия. А ночью третий удар, великий писатель умирает. Прямо на стопках запрещенной литературы отдает богу душу. Затемнение, она еще не знает, что он мертв. На сцене только дежурная лампочка. В тишине всё громко тикает. Комната превращается в часовой механизм. Дом превращается в часовой механизм. Россия превращается в часовой механизм. Монолог Лауры. Она вспоминает Дрезден, Женеву. Бедная Сонечка. Монолог жены или вдовы, кстати? Надо бы проговорить с ней это. Потом лампа перегорает, репетиция окончена. Сверчок и Д. аплодируют.

 

2. 

Она сделала, как он сказал – выехала чуть свет, миновала без пробок Солнечногорск и Клин, и к обеду перебралась за Волгу. Она сделала это с удовольствием, она привыкла подчиняться. После кругового движения машина оказалась на мосту и Лаура увидела высокую колокольню с ротондой. Торжок. Здесь можно погулять, передохнуть (он говорил). Но на этом ее покорность заканчивалась. За рулем она предпочитала сидеть без антрактов.

Она перебралась в Москву из Питера и не могла без навигатора. Из Питера она сбежала. Она сбежала не столько от мужа, сколько от  собственной матери, а уж потом собиралась развестись с мужем. Он был вдвое старше ее – известный питерский режиссер. Нонконформист, веселый разрушитель традиций. Заметил ее на курсе, пригласил в театр. Ухаживал как подросток, спустился на балкон по пожарной лестнице. Букеты, серенады – девочке льстило. Откуда она могла знать тогда? Полгода после свадьбы была счастлива, но потом он вернулся к старым привычкам. Алкоголь, загулы. Однажды привел бабу, думал, она спит и не слышит. Потом вымаливал на коленях, но все повторялось. Она сбегала к матери, та гнала обратно: терпи. Ее родители были знаменитой эстрадной парой, а муж киноактер; мать переживала в компании зятя вторую молодость. Она не могла позволить дочери выйти из игры. Без нее она стала бы никому не нужной.

Плавно вверх, плавно вниз – шоссе за Торжком тянулось по холмам и Лаура перевела машину на автоматический режим скорости. Она закурила. Взвешивая все «за» и «против», она с удовольствием признавалась себе, что ушла не с пустыми руками. Хоть и бабник, и засранец – ее муж был щедрым, он сделал из нее актрису, он невольно сделал ее режиссером. Он разбивал пьесу и распределял сцены среди актеров, а те, как в училище, придумывали этюды. Лаура придумывала. Самые удачные он «склеивал», иногда получалось гениально (взявший «Маску» «Король Лир»), иногда проваливалось: «Три сестры». Угадать, как эти яркие, но разрозненные фрагменты, сложатся в картину, и сложатся ли, и как отразятся в сознании зрителя – было невозможно. Когда Лаура спрашивала, он не мог ответить. Это как стихотворение, любил повторять он.

Но он пил и распускал руки.  Лаура ходила с разбитой бровью, тут даже мать молчала. Подвернулась Москва: лето, съемки. В театре были каникулы и она не задумываясь уехала. Познакомилась со Сверчком, тот привел ее в гости к Д., потом свел с новым главным. Это и вообще был ее любимый  театр; с матерью, когда они приезжали, они приходили сюда обязательно; Ефим Валерианович, Фима – царствие ему небесное – был друг ее дедушки еще по Грузии. Школьницей она запомнила те постановки.

То, в каком аду она жила, она поняла, приступив зимой к репетициям. На месте режиссера Лаура почувствовала себя свободной. Повторяю, она улизнула не без добычи, у нее был метод. Но ее муж брал звуком и яростью, он был форсаж и крик, и даже сам иногда выскакивал на сцену. Нет, она сделает наоборот. Нюансы, подробности. Психология. Стихи ведь бывают разными, не правда ли. Пьесу она нашла в интернете, когда вернулась из гостей. Она и раньше знала пьесы Д., ружья в них не стреляли или стреляли, но не те, не туда – и ей это нравилось. Никакого предопределения, как в жизни. Которая обманывает с особым наслаждением, когда мы уверены, что нам о ней всё известно. К тому же это была история из жизни писателя, которого знали не только в России. После репетиций она возвращалась опустошенной, но это было ощущение счастья. Она признавалась в этом гипсовыми горгульями на крыше посольства. Может, мать права и он гений? Она  передразнивала ее, и не понимала, о ком думает. Страницу жизни в режиссером она, во всяком случае, считала перевернутой. 

 

3.

Восточная внешность Лауры была сглажена отцовской славянской кровью; черные матовые волосы –  в мать; губы, как бы повторяющие линию улыбки; крупные влажные зубы. Когда она радовалась или удивлялась, ее лицо на мгновение принимало простодушное детское выражение. Это обезоруживало, но потом следовало обратное: слишком яркая внешность, вы нам не подходите; то же самое с мужчинами; те опускали глаза и заискивали; пока не появился тот, кто просто взял ее за руку; взял ее.

Бабка Лауры была знаменитой питерской танцовщицей. Царица эстрады, настоящая китаянка – не то что она, полукровка. В 30-х годах КВЖД отошла русским и советские «инструкторы» наводнили Китай; направили и ее прадеда-инженера. Познакомился, влюбился, вывез – хотя никогда не рассказывал, при каких обстоятельствах. Жили в Доме на набережной, отсюда его и забрали; будущая звезда  выросла в семье тетки; после войны окончила физкультурный, танцевала в трио «Лаури»; муж носил ее на руках как хрупкую фарфоровую ящерицу; их номер так и назывался «Ожившая статуэтка». Лаура прекрасно помнила эти афиши, ее и назвали-то  в честь трио. В индийском платье – она; восточный падишах, ее муж, грузинский красавец. Легенда, исчезнувшая вместе с городом, где они танцевали. Даже записей не осталось.           

     

4.

Да, но где она? Нечто подобное мелькало в окне поезда, а сейчас она переместилась из зрительного зала на сцену. Вокруг лежали сухие клокастые поля, из которых высовывались серые крыши домов. Ни людей, ни машин, только покосившиеся знаки: Пень, Борзыни, Ильинское. Жилые или заброшенные? Унылый ельник и вдруг озеро, в которое он с недоумением смотрится. Березы в зеленой дымке. Хотелось пригнуть голову, так низко шли облака. Это был пейзаж, собранный из фрагментов, без порядка и гармонии сваленных чьей-то рукой и забытых.

Слева открылась песчаная котловина с мусором. Между сосен встали из травы облупленные звездочки и кресты кладбища. Начиналось большое село.  Лавируя между ухабами, машина осторожно продвигалась по улице. Избы сменились выщербленными двухэтажными панельками. Между фасадов возвышались штабели посеревших досок. Рыжий остов водокачки. У разрушенного кирпичного дома дорога уходила на две стороны, но поворота на Волочек, обещанного навигатором, не было. Она выехала на площадь и остановилась.

Вокруг мотоцикла крутилось несколько подростков. Лаура заблокировала двери и набрала Д. «Нет связи». Она надела темные очки, переложила в карман газовый баллончик и вышла. Сцена напоминала эпизод из мрачного фильма. Она сжимала в кармане баллончик и перечитывала надпись на бараке: «Мазин». Что за «Мазин»?

Привет (кивнула подросткам). Те промолчали, а потом один что-то буркнул. Они заржали. Открыто? Да, ответил тот. Лаура дернула деревянную ручку, она дернула ее снова. Нет. Пара жутких секунд: текст выскочил из головы, подыграть некому. Да вот же, услышала она спасительный голос. К ней подскочил один и дернул соседнюю ручку; пружина запела от напряжения. Когда дверь у нее за спиной грохнула, подростки вернулись к своим разговорам.

 

5.

Поворот на Волочек был между сгоревшим домом и храмом (кирпичный короб был остатками храма). Потом белобрысая тетка, стоявшая за прилавком «Мазина», на полуслове исчезла, просто растворилась среди коробок с печеньем. Она вернулась из подсобки с помощницей помоложе, и теперь обе улыбались. На их загоревших лицах проступила краска. О боже, вдруг поняла Лаура – они смотрят телевизор, они узнали тебя.

Тётки слышали про деревню, куда она ехала, и даже вспомнили Д. – он регулярно приезжал за лампочками. Дороги-то у нас… – перебивали друг друга. – Вот когда грибы пойдут… масла фермерского… И Лаура накупила: масла, конфет и сметаны, в которую тетки тыкали ложкой, что б та стояла,  а также двадцать штук лампочек и еще какой-то вонючей мази, которую надо, «когда в баню-то вечером пойдешь», намазать на кожу, тогда «лицо будет как новое». В том, что вечером она пойдет в баню, тетки не сомневались. Она уже прощалась, когда в дверях возник подросток. Сашка! прикрикнула одна тетка. Сашок! Ты домой? Дорогу покажешь? Тот кивнул: щас, только хлеба. Сколько тебе? Он принялся развязывать рюкзак.

Сашок жил в деревне Кузлово, что на главной дороге, «а вам надо еще через лес», объяснил он. «Я покажу». На ухабах пакеты с лампочками шевелились и шуршали, а Сашок смотрел в окно. Никакие они не опасные, сказала про себя Лаура – эти подростки. Они просто стесняются, ты для них инопланетянка. А они для тебя? Она попыталась разговорить Сашка, но тот отвечал односложно и усердно хмурил бесцветные брови. Его загорелое лицо было по-театральному обведено полоской светлой кожи под обстриженными волосами. Лаура принялась рассказывать сама. О том, что своим спектаклем хочет доказать себе и всем, что без знаменитого мужа чего-то стоит. Что достойна своей бабки (она жила с оглядкой на афиши). Она поняла это сейчас, рассказывая в пустоту дороги, а Сашок, привалившись к стойке, спал. Что если бы они с Д. не встретились? говорила она. Если бы она не пошла со Сверчком в гости? Она не любила подобные вопросы, они пугали тем, что делали жизнь и человека бессмысленно хрупкими и случайными. До конечного пункта осталось семь километров.

 

6.

Мать растила ее в тепличных условиях и люди представлялись Лауре благожелательными и добрыми. То, какими люди были в действительности, она узнала не из жизни. Как и положено барышне, она узнала жизнь из романов. Ее отец стал приносить эти книги, когда она перешла в старшие классы. Во взрослую жизнь она выскользнула с сознанием того, что человек это шкафчик со множеством ящиков, в которых спрятано то, о чем человек не догадывается. Ей нравилось подбирать людям, с которыми сталкивалась, прототипы, хотя ни Мармеладова, ни Свидригайлова, ни Мышкина в чистом виде она не встречала. Ее муж был Подросток с примесью Свидригайлова и когда последнего стало невыносимо много, она ушла. Мать? Капитан Лебядкин. Д. казался ей то Ставрогиным, то Шатовым, она не решила. Новый главный был Лужин, но понравился ей не Лужиным, а Разумихиным, который в нем отсиживался. Себя она любила представлять в роли Дуни Раскольниковой, хотя сейчас ты человек из подполья, добавляла она. В пьесе, которую Лаура только что поставила, она нашла еще одно «я», это была роль жены Достоевского. 

 

7.

Вы ушли с маршрута, запаниковал навигатор. Вы ушли с маршрута. Она сдала назад и вывернула руль. Здесь! проснулся Сашок. Сюда! Он вышел из машины и, закинув рюкзак на спину, показал на дорогу в лес. А это что? Лаура кивнула на кирпичные руины. Молокозавод, пожал Сашок плечами.  Был. А раньше? Раньше усадьба. А купаетесь где? не унималась Лаура. Речка есть? Так на прудах, где – с изумлением ответил он. До свидания! Он развернулся и пошел прочь. До свиданья, Сашок, ответила Лаура. Вот тебе и провожатый, подумала она. 

Старые сосны обрамляли аллею, угрожающе выставив рыжие ветки-коряги. Потом начался лес-бурелом. Грунтовая дорога то поднималась на горку (и тогда сквозь бурелом пробивалось солнце), то спускалась в темные ложбины, где пахло снегом. Из-под колес выбросилась и здорово напугала Лауру жирная птица. Она отлетела в сторону и разразилась возмущенным треском. Потом машина забуксовала и по днищу недолго зашлепало. Потом Лаура увидела человека. Сперва она приняла его за куль или бревно. Она вышла, приблизилась и осторожно опустилась рядом на траву. Тронула за ватник. Вы живы? спросила она. От мужика несло мочой и водкой, она закрылась. Уф! Попробовала приподнять – нет, надо ехать за подмогой в деревню. И она снова сказала: куда ты попала.

…Три громадных тополя стояли один за другим на поле, словно поддерживая небо, которого вдруг стало так много, что не хватало воздуха. Под тополями Лаура не заметила избы. Машину качнуло на невидимых кочках, дорога на глазах зарастала травой. Навигатор очнулся и сообщил: «вы у цели». Она опустила стекло. У колодца возился с ведром мужичок в кепке и она решила спросить его. Она подошла, поздоровалась. Когда мужичок поднял голову, она узнала Д.

 

8.

                  Л а у р а

Небритый! Вот вы забрались.

              Д р а м а т у р г

Зато есть медведи.

                  Л а у р а

Правда, что ли?

               Д р а м а т у р г

И волки. Как доехали? Устала?

                   Л а у р а

Там у вас на дороге… Думала – неживой.

               Д р а м а т у р г

Это живой. Это наш Лёха.

Д. вынимает пакеты из машины.

Лаура, не двигаясь, следит за его движениями.

                Л а у р а

Ему помочь не надо? Лёхе?

         Д р а м а т у р г

Сейчас не холодно.

               Л а у р а

Какой вы жестокий. Куда это нести?

         Д р а м а т у р г

Это сюда, в вашу. А моя слева.

              Л а у р а

Таунхаус?

          Д р а м а т у р г

А ля рус. Здесь раньше две семьи жило. Две избы под одной крышей.

              Л а у р а

Ну вы даете.

        Д р а м а т у р г

Отдыхайте, я все устрою. Потом баня и ужин. Тут можно руки, а это туалет. Деревенский, уж простите.

Лаура снимает кофту и закидывает руки за голову. Волосы рассыпаются по спине. Д. оборачивается и ставит пакеты на крыльце. 

               Л а у р а

Ну вы забрались… Я только за Торжком поняла. «Мазин» вообще кино. Это что за домик?

           Д р а м а т у р г

Это баня. Если позвонить, то на горушку.

              Л а у р а

Горушка… А медведи?

          Д р а м а т у р г

Они не кусаются.

 

9.

Похороны, репетиции – рядом с Лаурой всегда кто-то присутствовал. Но теперь? Он занес вещи в избу и с тоской посмотрел в окно. Он натопил баню, он вымел избу, вытряс половики, он приготовит ужин. Он забыл только побриться. Он звал в деревню всех, и все обещали, но потом что-то всегда мешало. На репетиции, когда он понял, что никакая она не студентка, и что спектакль получается живой и умный, ему захотелось отблагодарить Лауру, а заодно проверить. Он был уверен, что она не приедет. Дурак, зачем ты все испортил? сказал он. Разве плохо одному? Он испытывал облегчение всегда, когда гости откладывались. Нет и слава богу; тут его распорядок, он бы отравил гостям отдых. Эгоист, привык к собственному комфорту; не выносит чужой суеты. В деревне ему никто не нужен.

Он посмотрел в окно. Фигурка Лауры мерцала как будто она шла сквозь жалюзи. Она кому-то улыбалась. Свернула, подошла к забору. Разговаривая, показывала рукой на лес. С кем? Потом он услышал шаги в сенях.

 

10.

               Л а у р а

Баба Лена говорит – тут раньше жили чернокнижники. Вот, держите. Я один пирожок съела. Надо отнести ей конфеты.

           Д р а м а т у р г

Баня же.

               Л а у р а

Не свирепствуйте. А почему чернокнижники?

           Д р а м а т у р г

Учителя. В соседней деревне школа, а тут жили. Раньше вообще много народу было тут. 16 дворов на 1926 год. А по данным 2012 года деревня нежилая.

                Л а у р а

 То есть вас нет?

           Д р а м а т у р г

Для них мы призраки.

                 Л а у р а

А это что за труха? Гробы отечества.

                 Д р а м а т у р г

Это мы старую избу на дрова разобрать решили. Гробы, вроде того.

                 Л а у р а

Правда, что ли?

              Д р а м а т у р г

А вон. Видите? Леха, когда не пьет, разбирает.

Лаура подходит к окну и долго смотрит в поле – на то, что осталось от избы.

                 Д р а м а т у р г

Тут везде так. Не мы это строили. На кровати этой…

                     Л а у р а

Что?

              Д р а м а т у р г

Умирали, рождались – что. Призраки.

                    Л а у р а

Медведи, призраки… Вы меня все время пугаете. Чтобы я поскорее уехала, что ли?

             Д р а м а т у р г

Может, на «ты»?

                    Л а у р а

Давай. Сейчас, только конфеты отнесу. Она волшебная, эта  бабка.

 

11.

Она ждала в предбаннике, не удивляясь тому, что сидит в одной простыне посреди поля в гостях у малознакомого человека за четыреста километров от дома и бездумно наслаждается воздухом, которым дышит ее кожа, дышит она вся.

…Ужинали на этой же терраске за баней; сидели допоздна с костром, слушая лес, который на закате наполнился трелями как оркестровая яма. Потом в сумерках на опушке появился некто в черном, и стоял там, пристально глядя на костерок и терраску. Это был обломок упавшей липы. Днем он сливался с лесом, а в полумраке становился видным. Этот обломок Д. каким-то образом соотносил с собой – которым он мог бы стать, например. Он видел в нем результат жизни, которая в начале, у корня – ветвилась руслами, а потом вдруг ринулась по одному из них. Почему именно туда? И что делать с остальными? Какой в них смысл? Мы ничего не выбираем, говорил Д. – наша свобода в том, чтобы принимать этот произвол как слепой случай или верить в его предназначение. Все это он много и охотно говорил Лауре – в деревне он намолчался – но его перебила птица. Белая, она летела, то вскидываясь вверх, то припадая к земле. Сова! выдохнула Лаура. Это был чибис.

Закурили и она сказала: здесь кажется, что там ничего нет (дым отплывал от терраски). Где там? Дым повисал над травой. Ни театра, ни той жизни – продолжала она. Как будто ты умер, отмучился,  и вот – здесь.

Выпив, она качала головой, а он протягивал тарелку. Боже, говорила она – как вкусно. Боже. Первый раз вижу мужчину, который сам крутит банки. И огурцы тоже? Ну вы даете (она  переходила на «вы»). Просто кальвадос какой-то! Сам, сам, посмеивался он. И огурцы, и грибочки, и сливы. А кальвадос моя гордость, миледи. Двойная, смею заметить, перегонка, чистейший аквавит, сиречь вода жизни. Монахи не зря сравнивали дистилляцию с Господним чудом. Еще? Она кивала, он подливал. Дрянная городская пленка страхов и тоски, тревоги – как быстро она отклеивается от человека. А нужно-то: тишина, кислород, баня, рюмка. И бешеный приток крови, и человек возвращается к себе. К тому же не забывай – ты устала, ты проехала четыреста километров, говорил он.

Из-за Лёхиной избы высунулась луна. Лаура рассказывала про театр мужа, потом о своей бабке. Речь зашла о дальневосточных  родственниках, незаметно они оказались в Китае.

– До тринадцатого колена, – сказал она. – В Китае это возможно. Они хранят таблички с родословной  в алтарях.

Она назвала провинцию, откуда была родом.

Д. встал, поворошил угли.

– А я о своих не знаю.

В небо ударил столб искр.

– А ты попробуй, – ответила она. – Сейчас  есть анализ. Сдаешь материал и получаешь полную генетическую выкладку. Я так делала, когда искала. Бывают сюрпризы.

– Я не хочу сюрпризов.

Потом в темноте раздался хрип и бормотание, это на костерок тащился сосед Лёха. Он проспался и хотел снова выпить, и они еще посидели, слушая пьяные Лёхины рулады. Потом Д взял Лауру за руку и повел по темной траве в дом – спать.

 

12.

Театральный Форум, на который они приехали, проводился в рамках военно-патриотического воспитания в молодежном лагере; каждый год крупная политическая партия устраивала этот лагерь на берегу древнего озера; театры съезжались со всей страны, но в основном камерные; это была возможность показать себя, увидеть других; а молодежь занималась в лагере в основном собой; они тусовались, влюблялись, интриговали; ничего особенного, вспомни детство – сказал Д. (как будто Лаура застал его детство).  Сколько тогда в лагерях было пионерской дури, а вспоминаются только друзья и солнце. Он говорил это Лауре, но больше говорил себе; он успокаивал себя и проверял Лауру; когда они выбрались из мертвых деревень на Осташковскую трассу и машина набрала скорость, Д. решил, что обязан открыть Лауре глаза, ведь она еще ребенок. Но соображения о том, что происходит вокруг, были не его, а чужие; он брал их из статей, которые читал, чтобы заполнить  пустоту. Чужие мысли не приносили облегчения, пустота наполнялась тоской и отчаянием; надо было что-то немедленно делать, спасать или спасаться, но как и что? Лучше бы он вообще не читал их. Никто не знает, что будет завтра, у нас нет будущего – говорил он. Вспомни «Мефисто», все начинается с первого шага, а потом все, ты увяз, превратился… Но Лаура не смотрела «Мефисто». Я покурю? перебила она.

Остановились,  она достала сигарету; помолчали. Договоримся, сказала она – без политики. Ладно? Пожалуйста. Ко всему этому (она неопределенно махнула рукой) я отношусь так же, как ты. Нет, ты сомневаешься, заметила она, хотя он молчал. Она знала этот депрессивный, мрачный тон. Ее муж последнее время жил в подобном тоне. Она знала разрушительную силу этого отчаяния. А мы не можем себе позволить разрушить нас, сказала она вслух. Но как? Что мы можем, если все, что мы делаем, они вывернут против? сказал Д. Как выворачивают всё? А ты не думай о себе, весело ответила она. Думай об этих несчастных детях. У которых не будет второго шанса увидеть что-то настоящее. Если хотя бы один после нашего спектакля задумается… Твоя пьеса ведь об этом, нет? Она посмотрела на него. Д. пожал плечами – он никогда не думал о своей пьесе в этом смысле. Если сейчас она выбросит окурок в окно, все будет хорошо – вдруг решил он. А если в пепельницу… Она выбросила в окно и завела машину. Я покурила, улыбнулась она.

Писательская делегация, выступавшая в шатре, затягивала время, но Лаура оставалась невозмутимой – чем темнее, тем лучше. Она пила с актерами чай на летней кухне, а Д. лежал на пуфике. Выступали двое, но больше говорил один. Он был наголо обрит и когда говорил, его серые жандармские глаза ласково лучились. Он шарил по столу руками и Д. обратил внимание, какие тонкие, женские пальцы у этого брутального, в общем-то, человека. Он говорил с усмешечкой, но в голосе то и дело проскальзывала угроза. А во все остальное, что он говорил о родине и долге, он просто играл. Второй, худой, черный и бровастый, похожий на богомола – наоборот, сидел неподвижно, подперев щеку и глядя в одну точку. Когда он говорил, он говорил бесстрастно, как если бы его доводы были подкреплены логикой, которая и так  понятна; но никакой логики, кроме безадресной угрозы, в его словах тоже не было. Д. машинально поискал глазами пульт, чтобы переключить изображение. Он встал и тихо вышел.

Вечернее небо покрывало и лагерь, и поле за ним, и озеро – прозрачным фиолетовым куполом. Как это нелепо, сказал Д. – когда есть этот купол, и свет, и небо, а люди сидят под душным тентом и слушают душные слова.

За соснами начиналась вода. Она блестела как ртуть, а в лесу горели костерки и бренчала гитара. Смеялись и хлопали. Что-то из студенческой жизни, из его крымских походов. Цикады. И он пошел по мосткам на эти беззаботные голоса. В лесу его окружили крупные светящиеся абажуры, это в  палатках зажглись фонарики. Он подошел к огню, который горел в костровой яме, и сел с краю на бревно. Никто из молодых людей не обратил на Д. внимания. Ему протянули стаканчик с чаем. Он слушал песню про солнышко лесное, морщась про себя от досады и наслаждения, потому что ощутил себя в прошлом, когда и сам пел эти песни.

По деревянным мосткам кто-то хотел обогнать его и он услышал голос. Он узнал и голос, и человека. Это была девушка, с которой друг Саши – португальский дипломат Карлуш – приходил перед Новым годом. Инга? Ирина? Он слушал ее, глядя в темно-белое от луны лицо. Яна! Да, точно… Она приехала с лекциями о новых территориях, ее агентство занималась пропагандой. Они разговорились о Карлуше. Тот неудачно съездил в Стамбул, его бывшая не позволила увидеть дочку. Просто спрятала ее, представляете? Говорила Яна. Он в отчаянии, надо спасать его. Позвоните ему! У вас есть телефон? Есть. Потом в шатре раздались хлопки и в микрофон объявили, что книги можно купить со скидкой и получить автограф. Но слушатели окружили не писателей, а девушку, которая вела вечер. Они спрашивали ее и записывали за ней.

Через час начнем, сказал Д. – приходите. Спектакль по моей пьесе. Та посмотрела на лес и неопределенно покачала головой. Ну, как получится – сказал Д.

 

13.

На той стороне озера дрожали огоньки, это еще  копошился лагерь – а Осташков, где их поселили, совсем спал. Они шли по пустой набережной.

– Жалко, нет выпить, – сказал Д. в темноту.

– У меня есть, – услышал он.

Они вернулись к гостинице. Вино в багажнике нагрелось и Д. спустил пакет на веревке в воду. Они сели на край пирса. Когда вышла луна, с озера подул ветер и лунная дорожка зазмеилась. Мелкие волны, как на ускоренной съемке, зашлепали по бетонной опалубке. По небу понеслись льдины облаков, подвыпившие седоки на них раскачивались. Рывками проехала вдоль спящих фасадов машина, выхватив ее профиль. Посмеиваясь, Д. вышиб пробку, Лаура зааплодировала. Вино не успело охладиться.

 

На спектакле – один среди десятка скучающих подростков, которые смотрели вполглаза, не вылезая из телефонов – он замечал то, что хотел поправить, и теперь не знал, как сказать Лауре. Это нужно было сказать, ведь он старше и опытнее. Вот там, когда он говорит тебе, что… Тогда тебе, может, лучше… Он пытался в темноте различить выражение ее глаз, но видел только черный птичий блеск. Она слушала терпеливо как слушают ребенка. Она соглашалась. Когда Д. закончил, Лаура сказала: за наш первый, и подняла к облакам бутылку. А не важно! Ответила в пустоту. Наши залы впереди. Да? Она протянула вино, Д. отпил. Ничего исправлять она не будет, подумал он. Ну и молодец, правильно. А ты глупый дурак со своими советами.

 

14.

Лесные озера, разрушенные храмы и усадьбы, заброшенные станции – он знал, он выучил округу за то время, что прожил в деревне. Но было место, куда заехать он не решился. Он был там в прошлой жизни и не хотел возвращаться. Черт его дернул предложить Лауре туда поездку.

Она согласилась с легкостью, она вообще легко шла навстречу. Значит, ничего серьезного? Значит, ничего серьезного… Грань, когда легкость переходит в головокружение – он хотел и боялся переходить ее. Зачем, если все и так складывалось прекрасно. И вообще хорошо бы сперва узнать, что в голове у Лауры. А что, в самом деле? Не трудно догадаться – о нем она сейчас совсем не думает. Она думает о том, что нужно подобрать или отпустить, подрезать в спектакле – когда пойдут  прогоны. Главное темп, держать зрителя. Такие показы и нужны, чтобы понять и поймать темп. То, как сложится судьба постановки, будет ее жизнью на какое-то время, дальше она просто не заглядывает. Она знает, что рассчитывать на театр можно, но недолго. Новый главный  дал сцену, но ждал ответа. Она поняла это, когда заметила, как он, думая, что она не видит, разглядывает ее немигающим лужинским взглядом. На дне этого прозрачного взгляда лежало тяжелое желание подчинить ее, сделать своей. Связь с ним решила бы половину проблем, если не все, но после знаменитого мужа? Быть любовницей какого-то режиссера? Она перебирала варианты, но возвращалась к одному: двигателем постановки будешь ты. И режиссером, и актрисой, и продюсером. Она знала, что сможет, она чувствовала  в себе эти силы. Все остальное сделает характер, спасибо маме – оранжерейное детство превратило ее психику в непробиваемую стену. Она умеет собрать себя, знает как вести себя и других к цели. Трудоспособность и никаких депрессий, восточные гены. Но провала не будет, она поняла это, когда увидела еще на бумаге свой спектакль. Или раньше, когда встретила Д.? Нужно просто набраться сил; готовься к будущему; куда бы мы не поехали завтра, это будет прекрасная поездка. Тут она доверяла Д. полностью.

 

15.

И Ширков погост, и источник он хорошо знал, когда-то с женой они провели здесь месяц. Это было их последнее лето и оно осталось в прошлом – вместе с домом на берегу озера, ночным купанием и кострами. Зимой они отправились в Таиланд и случилось то, что случилось – цунами, их брак распался. В то лето Д. сделал фотографию: она сидит на деревянных ступенях заброшенного храма. Улыбается, виден язык. Бесстыжая полосатая юбка едва прикрывает искусанные комарами бедра. Он убрал карточку со стола после Индии, когда решил, что с прошлой жизнью покончено. А теперь он хотел начать с исходной позиции. С места, где был последний раз по-настоящему счастлив. Он думает об этом всю ночь. Переиграть? Сдать по новой? Отчего ж нет. К тому же ему нравится, что он втягивает Лауру в игру, о которой ей ничего не известно. Или оставить как есть? Скучно, да и что он теряет. «Ни-че-го». Обо всем этом он размышляет, лежа в гостиничном номере под звон злых осташковских насекомых. Они назойливы и беспощадны, и Д. включает свет. Он воздвигается под лампочкой на стуле. Замирает. И комары замирают тоже. Вид у него пренелепейший. В полосатых, словно перешитых из матроски, трусах, рот открыт от напряжения, глаза выпучены, в руке газетка. Удар, еще! Он спрыгивает и смотрит. На потолке множество бурых отметин, он не первый мученик в этих четырех, крашеных масляной краской, стенах. Когда он выключает свет и с опаской забирается под одеяло, комары снова тут как тут и висят над головой как братья Зото.

 

16.

По дороге, пока Лауры рассказывала о поездках к отцовой матери в деревню под Волхов, Д. все больше чувствовал себя читателем, который начал повесть с середины, а теперь оказывается, что есть первые главы в предыдущих журналах. Но звук ее голоса и то, как мягко она произносит шипящие, словно на конце стоит мягкий знак, но выпуклая косточка на запястье, но ее загорелые руки, их четкие плавные движения (руль, рычаг, поправить волосы, отпить воды) – обаяние Лауры свершалось в настоящем времени и обнуляло прошлое. Любуясь, Д. забывает о вчерашних мыслях. Он только просит отключить навигатор, который вклинивает в разговор  дурацкие указания. Я лучше навигатора, говорит он. Точно? Можешь быть уверена.

Ширков погост была полузаброшенная деревня на берегу пустого вытянутого озера. Лаура не сразу заметила то, за чем они приехали. Сначала она увидела обычный храм из красного кирпича с небольшим куполом и крупными кокошниками. Ради него не стоило тащится в такую глушь точно. А то, ради чего они приехали, пряталось за этим храмом. Когда они вышли на берег, когда она увидела – она опустила руки. Сперва она увидела отражение, а потом саму церковь. Она не успела рассмотреть ее как следует – Д. потащил ее ко входу – не успела  понять то, что видела. Теперь это были огромные бревна сруба, который лежал на валунах. От ледника, показывал Д. на валуны и трогал их. Колонки поддерживают крыльцо и гульбище, а четверик сложен в обло, говорил он. Остальные ярусы – вот посмотри, видишь? – в лапу. А купол покрыт осиновым лемехом, добавил он. Храм выглядел грубо, мрачно, тяжело, но когда Д. отвел Лауру на пригорок, она снова увидела то, что не успела понять в начале – не сруб, а огромную серую птицу, которая сложила крылья и смотрит с берега, чтобы взлететь в небо.

 

17.

«Никогда бы не подумала, что ты в этом разбираешься», – сказала она, когда они вернулись на трассу. «В чем?» – «Лемех», «в лапу». Подробности» – «Почему?» – «Вспомни свою квартиру. Ковры, тарелки, Будда. А тут древнерусская тоска».

Действительно – ковры. Действительно, Будда. А тут заброшенный погост и церковь. Лемех. Какая логика? «Не знаю…» – это он сказал. «Было время, меня туда физически тянуло». – «Восток огромный». – «Вообще туда». – «А здесь?» – «А здесь мы на экскурсии». – «Я не верю».

Она сказала это в шутку, но она помнила как он рассказывал. Когда он говорил, он переживал то, о чем рассказывал. Какая уж тут экскурсия. «Значит, не противоречит» – ответил он. «Значит, не противоречит» – повторила она. «Может, у тебя в роду были…  не знаю, плотники? Строители? Фантазирую». Их взгляды встретились в зеркале. «Купцы» – вяло откликнулся он. «Из Нижнего». Не отводя глаз от дороги, Лаура потянула  вверх подол платья, чтобы свободнее нажимать педали. Д. увидел ее продолговатые коленки. «И с кем они торговали?» – спросила Лаура. «Не знаю…» – он вспомнил веселого Будду, который достался от матери. «Хочешь сказать – с Востоком?» – «Почему нет? – откликнулась Лаура. – Персия, дальше Китай. Да мало ли…» – «Не противоречит», – задумчиво повторил Д. Он открыл окно и выставил руку. Его лицо горело. «Ну, допустим, Восток. Но ведь это же торговля, была бы Европа – ходил бы в Европу. Случайность, каприз географии».

   

18.

Поворот на исток был малоприметной грунтовкой. Широкая желтая лента плавно петляла в чаще. По днищу бодро застучали камешки. Была вторая половина дня, солнце уже опустилось в макушки и слепило на поворотах, по-театральному выстреливая и тут же прячась. «Знаешь, – сказал Лаура в продолжении разговора, – я где-то читала про дневных бабочек, что у них нет типического вида, только формы. За тип просто взяли первый пойманный и описанный экземпляр, разновидностей которого потом оказалось тысячи. И на этом успокоились. То же самое и с человеком. Нет никакого одного типа, понимаешь? Мы разные, мы…» В этот момент Д. увидел лес. Он увидел его вместо дороги прямо перед собой. Д. перестал слышать машину, они летели в тишине и пустоте прямо на этот лес. Впереди был овраг с ольховым кустом и упавшей елью и они летели прямо в эту ель. Он повернул лицо – Лаура больше не управляла машиной, она просто держалась за руль. Левая рука Д. схватила руль. Он увидел как рука вывернула его. Появился звук, колеса снова сцепились с дорогой. Еще полсекунды лес приближался, но потом толкнулся и замер. Машина встала на краю оврага. В кабину вернулось пение птиц и шум листьев. Д. увидел руки Лауры, все так же сжимавшие руль. Он снял с руля ее руки. Он взял их в ладони. Когда он тронул ее плечо и что-то сказал – он увидел, что ее глаза потемнели от слёз. Она медленно повалилась ему в колени. Они сидели так с минуту и он гладил ее – сначала по голове, потом по спине, где под платьем подрагивала, словно жила отдельной жизнью, худая лопатка. Потом, когда она стихла, он приподнял Лауру и сделал то, чего не собирался делать – он поцеловал ее мокрую щеку, а потом  губы. Потом он протянул ей воду. 

 

19.

Они оставили машину на опушке и вошли в деревню пешком. Они делали вид, что ничего не случилось, и время подыгрывало им, стирая кадры неслучившейся катастрофы из памяти. Жизнь выбрала другое русло и на чистый лист неуставшая рука уже набросила новый пейзаж, а в нем и улицу, на которой вдруг выросли несколько изб и спустилась к роще тропинка. Слева на горке вспыхнул в закатных лучах кирпичный храм – в таких же, как на озере, красных кокошниках. Потянулся лиловый, из новеньких листов пластика, забор, через который свешивалась белая сирень – и ушел вверх по горке, просто растворился там, сгинул в бурьяне. Расступилась не то площадь, не то поляна. На краю соткался из воздуха и утвердился на колесах деревянный прилавок. Под его тентом охотно материализовалась полнощекая баба с толстым носом. Она призывно перекладывала сувениры, поправляя голубую косынку на красной обгоревшей шее. Точно такие же косынки висели на проволоке. Ценники беспомощно болтались на ветру.

«Зеркальце для гаданий на суженого, – бодро забормотала баба в сторону новоприбывших, – магнитики на холодильник берем, вечный карандаш из пихты…»

Они подошли к повозке и стали перебирать сувениры как перебирают на пляже бесцельную гальку. Баба жирно повозила карандашом по бумаге, где уже почти не осталось свободного места, а все было заштриховано – как бы демонстрируя его «вечность».

«Купите, молодой человек, невесте» – строго попросила баба, но что купить? этого она не уточнила.

Д. выбрал подставку для чайника из можжевеловых бляшек, а Лауре магнит и платок с кучерявыми березками. Он догнал ее у входа в храм. Та повязала платок, но храм оказался закрыт, только у боковой дверцы стояла коробка для пожертвований.  «Вход на колокольню – 50 р.», было нацарапано все тем же «вечным» карандашом. Д. сунул в прорезь бумажку и взял Лауру за руку. Лестница была пробита в стене и в облепившей темноте Д. ничего не чувствовал кроме руки Лауры, которой она сильно сжимала пальцы.

Сверху деревенский пейзаж был унижен перспективой, он скомкался и рассыпался по тому огромному пространству, которое открывалось с колокольни. До горизонта расплылся лес. Появилось много неба и облака в нем; и солнце, которое против закона природы вдруг вернулось наверх и светило с новой силой.

Лаура переходила от проема к проему. Когда она замирала против солнца, ее платье испарялось. Как в кадре какого-то фильма, Д. видел только темную фигуру в коконе прозрачной материи, обрамленной черными кирпичными колоннами. Чтобы не выдать себя, он стоял, небрежно скрестив руки. Новизна, которую он ощутил вокруг – новизна неба и леса, и фигурки этой – каким-то образом стала частью обаяния Лауры и его частью тоже. Потом они спустились к источнику.

 

20.

Рядом с купальней была устроена часовня. Пока он переодевался, Лаура читала вслух памятную надпись про патриарха такого-то, освятившего источник в году таком-то от Рождества Христова. Потом за часовню спряталась она.

Они стояли на краю черной воды, окруженной мелким березовым лесом. На холме, куда уводила лестница, появилась фигурка бабы. Она помахала – не то полотенцем, не то простынкой. Д. показал знаками, что ничего не нужно.

«Ведро за часовней!»

Они переглянулись.

«Хорошо! – крикнул Д.

Он сел на доски и соскользнул в воду. Когда вода дошла до пояса, Д. почувствовал ил, в который медленно погружались его ноги. Он взялся за бортик. «Давай» – протянул Лауре руку. Та присела и разом спрыгнула. Ее узкое загорелое тело с плеском вошло в воду. Она хотела что-то сказать, но только приоткрыла губы и обхватила Д. за шею. Она смотрела на него расширенными зрачками. Д. отпустил бортик, они стали погружаться. Он снова схватился за бортик, а Лаура держалась за Д. Он ощущал между их телами ряску, листья и какие-то щепки. Когда Лаура приблизила лицо, он увидел, что пряди мокрых волос похожи на завитки восточного алфавита. Она не хотела, чтобы он подумал, что тогда в машине она… Когда она поцеловала его, Д. отпустил бортик и обнял ее. 

 

21.

За два дня на Форуме Д. посмотрел несколько спектаклей. Это были короткие постановки, больше похожие на читки – без костюмов и декораций. Д. смотрел их с мрачным восторгом. Он снова почувствовал себя  Рип Ван Винклем, который исчез из жизни, а когда вернулся, застал другую историю. Хотя почему ж другую? Несколько пьес, сыгранных на Форуме, были написаны в его духе. Одна кемеровская студия взяла эпизод из «Бориса Годунова» с монахами и сделала из него свою версию. Другой, ногинский камерный, показал пьесу-балет про Пушкина, который накануне свадьбы сбегает в Америку. Нет, это не ты отстал на пятнадцать лет, понял он. Это они тебя догнали. Просто перескочили то, на что ты потратил время. Волшебная шкатулка, машинка времени… То, что он видел, не имело ничего общего с театром, который он знал и думал, что любит. Куда он провалился в юности и где встретил жену. Эти новые вряд ли вообще ощущали магию того театра. Но что дала ему эта магия? Кроме волшебного сна длинною в пятнадцать лет? И брака, который распался? Он больше не хотел об этом думать. Он выбирал то, что видел.