Глеб Шульпяков

Стамбул

 
  • Стамбул
    Стамбул
    СЛУЧАЙ

 

 

 

«Несколько лет назад я написал роман. Это была первая моя книга, но дело не в количестве; чтобы стать путешественником, не нужно колесить по миру, достаточно пройти путь из точки «А» в точку «Б», пересечь местность.

Книга – то же путешествие. Сначала она пугает тем, что непредсказуема и темна, но стоит преодолеть часть пути, как реальная жизнь уходит в тень. Теперь она пейзаж за окном вагона, в котором едут вымышленные персонажи, и ты вместе с ними.

Об этом, в сущности, и пойдет мой рассказ.

В то лето я заканчивал историю из жизни московского человека, чья физиономия, как бывает в дебютных вещах, имела авторские черты. Книга близилась к финалу и мне хотелось  осуществить его в Стамбуле. Там, по моему мнению, развязка будет ярче.

В те времена я полагал, что писатель должен знать место, где разворачивается сюжет его книги; в этом, казалось мне, состоит писательская ответственность за то, что пишешь.

Гостиница, куда меня привез таксист, находилась в шумном районе Стамбула недалеко от английского посольства. Музыка, пьяные крики рыбного рынка, сирены – все это мешало спать. Но, ворочаясь на мокрых от пота простынях, я убеждал себя, что настоящая городская жизнь пригодится для книги.

Днем я осматривал мечети и спускался в катакомбы. Сидел в кофейнях, толкался на базарах. Я подсматривал и записывал, снимал на пленку. Люди, которых мне доводилось встречать, часто обманывали и обсчитывали, продавали некачественные вещи. Они злословили и смеялись, а какой-то мальчишка даже бросил камнем, когда я стал фотографировать женщину. Но я не обижался. События воспринимались мной как часть Стамбула, то есть часть моего романа, а, значит, все было в порядке.

А значит, все было в порядке.

Неделя подходила к концу, когда в один из последних дней ноги занесли меня в тихий переулок на задах Святой Софии. Как называлась улица и куда вела? Не знаю. В стене, увитой плющом, виднелась узкая лестница, а характер мой таков, что я любопытен и доверяю интуиции. Некая сила и теперь толкала меня на ступеньки.

«Будь что будет» – я решил не сопротивляться, и толкнул деревянную дверь.

 

 

  

 

 

Лестница вела во двор и сад, обнесенные галереей. Через стену шумел город, а здесь было тихо, только бежала вода в фонтане и тренькала музыка. В одной из комнат-келий, скрестив «по-турецки» ноги, сидели мальчики. Подняв головы, они слушали учительницу – это ее голос долетал из глубины комнаты. Потом, как по команде, головы склонились над планшетами, мальчики принялись за рисунок.

Ровный свет из ячеистых окон освещал их узкие спины.

«Словно костяшки на счетах!»

Сравнение показалось мне удачным, я достал записную книжку – и встретился взглядом с учительницей. Увидев глаза девушки, я забыл про книжку, настолько необычным и одновременно знакомым был ее взгляд. Как будто мы давным-давно знали друг друга, но потом расстались, забыли друг о друге – и только теперь через много лет встретились.

Урок продолжался, а я все стоял в дверях – и боялся пошевелиться. Время от времени она делала ученикам замечания и до меня долетали звуки чужого языка – звонкие и вместе с тем нежные.

Урок закончился, она вышла на порог.

Знаете, как это бывает, когда хочется поцеловать незнакомую женщину? Когда кажется, что никого ближе у тебя в жизни не было? Я назвался писателем, сказал, что собираю материал для новой книги.

Она слушала, изредка поднимая глаза. Ее взгляд был тревожным. Это урок каллиграфии, она художница –отвечала, машинально поправляя непокрытые волосы. Но не в словах было дело, а в том, что когда наши взгляды встречались, раздавался щелчок, от которого сладко пустело внутри.

Это ощущение – предназначенности – его ведь ни с чем не спутаешь. Или я устал от одиночества? В каждом из нас сидит Печорин, все мы ищем свою Белу. Вот и я за тысячи километров от дома смотрел в глаза женщине, о которой мечтал всю жизнь, и она это чувствовала.

Я попросил ее о встрече и назвал отель, где остановился.  Я сказал, что мне нужно расспросить кое о чем для книги и что это важно.

«Где угодно, когда скажешь».

Она ответила, но из-за гвалта я не расслышал. И, не прощаясь, вернулась к мальчикам. А когда я разжал ладонь, увидел записку. Она была согласна.

Я вернулся в гостиницу и переоделся, а потом два часа ходил из угла в угол, то и дело выглядывая из окон. А без десяти минут семь взялся за ручку двери.

В этот момент на улице раздался короткий, но страшный щелчок – как если бы в мостовую ударила молния. Посыпались стекла, кто-то истошно  закричал. Клубы черного дыма стремительно ввинчивались в розовое небо.

Я открыл окно – по воздуху летали салфетки, тысячи красных салфеток. Где-то завыла сирена, и в душе все оборвалось. Стало тихо и холодно, пусто. Когда выскочил наружу, квартал уже оцепили. На улице бешено крутились полицейский мигалки. Хрустя битым стеклом, разворачивалась «скорая помощь». Дрожали на ветру полосатые ленточки.

«Взрыв у английского посольства» - сказал полицейский, проверив мои документы.

«Прилегающие улицы временно перекрыты».

«Пожалуйста, вернитесь в номер».

…На следующий день, как только оцепление сняли, я помчался на тихую улицу. Но сколько ни бродил вокруг Софии, сколько ни озирался, так и не нашел – ни стены, увитой плющом,  не лестницы. Жива ли она? Что с ней стало?

На следующий день я вернулся домой и постарался забыть обо всем, что случилось. В декорациях Москвы, вне восточного колорита, сделать это оказалось нетрудно. Чувство вины притупилось первым. Звук взрыва, резкий и щелкающий, стоял в ушах дольше.

Но вскоре и он стерся – как сон, волнующий, но нереальный.

  

 

 

 

 

Я окунулся в работу, стал спешно заканчивать книгу. Но странное дело, финал, каким он задумывался в начале, отказывался ложиться на бумагу. Сюжетный поворот, еще вчера такой остроумный, насыщенный Стамбулом, стал выглядеть вычурным. Глупым! Один, другой варианты – все летело в корзину. Все казалось не к месту.

И тогда я понял, что писать развязку нужно по-другому. Поскольку ни один хитроумный сюжет, трижды разукрашенный деталями, не сделает мой роман убедительным, если в нем не будет подлинного чувства.

Да и любой другой роман тоже, если честно.

Крупное лирическое событие в судьбе героя, вот что должно спасти книгу. Любовная коллизия, которая воссоздаст в литературе то, что не случилось в жизни (писатель, замечу в скобках, вообще смахивает на реставратора – все время приходится что-то восстанавливать).

Итак, в моем романе все случилось наоборот. Она успела войти в гостиницу за минуту до взрыва. В оцепленном, отрезанном от мира номере они провели ночь – и я постарался, чтобы эта ночь стала для них такой же незабываемой, какой могла стать для нас. Яркой и чувственной. Сентиментальной и плотской. Первой – и последней.

И знаете, что? эта вымышленная ночь получилась убедительной. Правдоподобной. Стоило мне закрыть глаза, как я слышал звуки и запахи; ощущал страсть и нежность; касание; взгляды. Всё то, чего так и не случилось.

Осенью мой роман вышел в свет. В Москве начиналась мода на Стамбул, и книга  «пошла». Через некоторое время ей заинтересовались в Турции, одно стамбульское издательство купило права, стали переводить. Чем тронул сердца янычар мой московский герой? Не знаю. Однако через полгода турецкий перевод подготовили к печати, тогда же я получил приглашение приехать в Стамбул. Под Новый год они хотели вручить мне какую-то важную премию, устроить встречу с читателями. Но, если честно, возможность снова оказаться на Босфоре, да еще зимой, интриговала меня гораздо больше.

 

 

 

 

 

Приходилось ли вам видеть Стамбул под снегом? Когда крупные мокрые хлопья бесшумно слетают на город, превращая его трущобы в сказочные чертоги? О, это было незабываемое зрелище! Сквозь один город, азиатский и грязный, вдруг проступили черты другого, величественного и роскошного. Фантасмагорического. Города, который видели во сне султаны – и воплотили в камне их архитекторы. На моих глазах снег стирал случайные, уродливые черты Стамбула, являя миру прекрасный подлинник. Мечети, отороченные белым, напоминали огромные куличи. Минареты – свечки. Залатав пробоины, снег вернул древним башням прежнее великолепие. Даже лачуги, которые лепились вдоль стен, и те казались сказочными ледяными гнездами. Как в романе подлинная жизнь проступает сквозь хаос повседневности, так и Стамбул под снегом являл истинное лицо, загадочное и  прекрасное.

В день церемонии я вышел из гостиницы пораньше, решил пройтись во дворец, где назначили торжества, пешком. И вот, петляя по заснеженным переулкам, каким-то чудом снова оказался на тихой улице. Той самой.

Сердце стучало как сумасшедшее. Я сделал шаг в сторону, и дыру, которая образовалась в воздухе, тут же заштриховал снегопад. Судя по нетронутому снегу, лестницей сегодня никто не пользовался. Да и дверь, посеревшая с тех пор, стояла занесенной. За холодными доскам ничего, ни звука. Стукнул кулаком, в ответ крикнула галка, да хлопнула где-то ставня. И снова тишина, глухая и плотная как мокрый снег, бесшумно подавший между кровлями.

Я вздохнул, посмотрел вверх. К разочарованию примешивалось чувство облегчения: нет, и не надо. Слава богу. Но когда я собрался уходить, сверху снова грохнула ставня. Жестами из окна меня приглашали в дом напротив.   

 

 

 

 

 

Он оказался продавцом из магазина ковров и неплохо говорил по-английски.  Чтобы не компрометировать девушку, я сказал, что она помогала с переводом. И теперь мне нужно найти ее, чтобы отблагодарить, вручить книгу.

«Пять минут» - радостно кивал он. «Она вышла пять минут назад!».

Я обрадовался и растерялся одновременно.

«Но где следы? – Мелькнуло в голове. – Там не было следов!».

«Такой снегопад, господин, такой снегопад…» - он театрально вздыхал, как будто читая мысли. Я выглянул в окно – вы не поверите, но за несколько минут мои следы тоже исчезли, и переулок снова лежал под ровным слоем снега.

Он предлагал подождать, девушка должна вот-вот вернуться. Но время! церемония начиналась через полчаса. Опять угадав мои мысли, хозяин лавки протянул бумагу и ручку. Деликатно вышел из комнаты.

Я сочинил письмо на одном дыхании. А когда перечитал – ужаснулся. Слова, интонации, фразы – все говорило о том, что это письмо женщине, с которой меня связывают близкие отношения. Той, из книги, успевшей войти в номер. И что эта, настоящая, не имеет к адресату никакого отношения.

…Скомкав бумагу, я бросил письмо в печку. Что мне вообще здесь нужно? Не прощаясь, спустился на улицу. Следы на снегу вели к калитке, девушка вернулась. Глядя, как быстро снег стирает отпечатки, я понял, что она мне не нужна. Та, из романа, оказалась ярче, сильнее – и полностью вытеснила эту, настоящую.

Подняв воротник, я быстро пошел прочь. Чувство, что кто-то смотрит вслед, не покидало меня. Но я привык доверять собственной интуиции – и не обернулся».