Проза

К списку
БОРАТЫНСКИЙ В ПАРИЖЕ
Первая публикация: журнал "Иностранная литература", № 11 — 2026




«ХОРОШО, ЧТО Я ПРОВЕДУ В ПАРИЖЕ ОДНУ ТОЛЬКО ЗИМУ…»

«Я в Париже!» Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение... «Я в Париже!» — говорю сам себе и бегу из улицы в улицу, из Тюльери в поля Елисейские, вдруг останавливаюсь, на все смотрю с отменным любопытством: на домы, на кареты, на людей. Что было мне известно по описаниям, вижу теперь собственными глазами — веселюсь и радуюсь живою картиною величайшего, славнейшего города в свете, чудного, единственного по разнообразию своих явлений».

Нет, это не Боратынский — Карамзин. «Письма русского путешественника», 1790 год. Казалось бы, пропасть во времени. Но через полвека Боратынский начинает письмо к Путятам схожим образом: «Друзья, сестрицы, я в Париже!», — пишет он. Здесь и восторг, и ирония, ведь он цитирует Карамзина не напрямую, а через пародию Дмитриева на Василия Львовича Пушкина («Друзья! Сестрицы! я в Париже! / Я начал жить, а не дышать!»). Со времён путешествия Карамзина, да и Василия Львовича сменились эпохи. Франция свергла монархию, учредила республику,  устроила в защиту республики террор, захлебнулась в собственной крови, породила и вознесла Наполеона, который захватил Европу, сделалась непобедимой империей, зашла в Россию и захватила Москву, бесславно убралась из России, проиграла войну, сдала Париж на милость победителей, перестала быть империей, вернулась к дореволюционным границам, реставрировала монархию, реабилитировала Церковь и, наконец, переустановила монархию в более прогрессивном формате после июльской революции 1830 года. За полвека история Франции совершила несколько оборотов. Что же происходило в России? Её путь к обновлению был не менее замысловатым. Последние годы правления Екатерины Великой запомнились произволом её фаворита Зубова, ссылкой Радищева и гонениями на масонов. Когда «Письма» Карамзина, этот шедевр просветительского сентиментализма, вышли в свет, на российский трон взобрался Павел, неизвестно от кого рождённый, в репрессиях которого логика вообще отсутствовала. Он был убит своими же приближёнными, начались реформы «александровской оттепели». Но «оттепель» оказалась недолгой. Молодой царь ввязался в войны Европы с Наполеоном и был систематически бит начиная с 1805 года. Страна перешла на военное положение. Александр довёл ситуацию до вторжения, народного ополчения и сдачи Москвы, но потом российская армия прогнала врага, вместе с союзниками освободила Германию и взяла Париж. На трон вернулись Бурбоны. В ходе мирных соглашений Александр «прирезал» к России Польшу и дал ей конституцию, но не дал свободу собственному народу, который спас его от позора. Царь ударился в мистицизм и религию, забыл о реформах и умер в Таганроге. Реакцией было немедленное восстание «декабристов» в Петербурге, жестоко подавленное. Начался период правления Николая I, отмеченный яркими внешними эффектами (молниеносное восстановление Зимнего дворца, первая железная дорога, газеты в провинции, канонизация Пушкина) — но омрачённый казнью декабристов, подавлением восстания в Польше, убийством Пушкина и жестокими гонениями на свободу слова. В турбулентной истории Франции просматривалась цель и этой целью было восхождение общества к более прогрессивным формам самоустройства, а именно к буржуазной республике. Обновление России на каждом шагу противоречило самому себе. Это народ «приветливый, умный, веселый и полный покорности закону, которого он понимает всю важность, всю общественную пользу», — пишет о французах Боратынский[2]. «В Германии чувствителен еще некоторый ропот на законы общественного устройства, которым повинуются: здесь ими гордятся люди, принадлежащие последней черни». И далее: «Несколько ясных мыслей общежития сделались достоянием каждого и составляют такую массу здравого смысла, что мудрено подумать, чтобы можно было совратить народ с пути истинного его благосостояния».

Здравый смысл и благосостояние, отметим.

Но суета на улицах Парижа остаётся прежней. Батюшков находил её хаотичной, что и понятно: всё-таки тогда в город вошли три армии. Спустя тридцать лет уличная толпа хаотична только на первый взгляд. Боратынский не зря сравнивает её поток с Протеем. Успешно поспешать в Париже можно лишь в том случае, если ты не мешаешь поспешать другому, эта формула и сейчас работает. На улицах царствуют пешеходы, а «кареты, весьма немногочисленные, едут самой маленькой рысью и состоят большей частью из экипажей̆ извощиков и омнибусов». То есть из такси и общественного транспорта. Редкий частный экипаж с кучером, везущий какого-нибудь богатея или чиновника, почтителен к пешеходам.  Во двор теперь не заезжают, извозчик высаживает пассажира перед воротами, и тот уже сам стучит в дверь, проходит через двор, попадает в дом.  

Боратынские сняли квартиру на rue Duphot, 8. Эта короткая улица соединяет площадь Мадлен с rue Saint-Honore, откуда рукой подать до Тюильри и Лувра. Место центральное и престижное. Когда-то весь квартал занимал женский монастырь Непорочного Зачатия, упразднённый и уничтоженный в Революцию. Улица, проложенная на месте монастырских огородов, получила имя одного из революционных генералов. Монументальная церковь Святой Мадлен (Магдалины) замыкала перспективу. Должно быть, она произвела впечатление на семейство поэта.  Её только что достроили и освятили. Она была увеличенной в несколько раз репликой римских храмов, сохранившихся на территории Франции (в Ниме, во Вьенне). Выходя из дома, Боратынские упирались взглядом в её колоннаду в конце улицы. Во дворе соседнего дома располагался деревянный манеж — школа верховой езды, о которой сегодня напоминает старинный булыжник и широкая арка въезда. Боратынские-младшие могли брать там уроки. На rue Duphot, 8 к детям приходили учителя. Гуляли Боратынские в саду Тюильри.

«Общая физиономия народа, как она представляется свежему взгляду путешественника, не обманчива. Во всех французах есть что-то довольное своей судьбой, чего я не замечал в народонаселениях других стран. Учтивость, благорасположение, приветливость даже в низших слоях народа, доказывающие, что в ежедневном расположении духа он чужд той ожесточенной раздражительности, которую я встречал везде, кроме Франции, — в этом явный признак лучших учреждений в стране». Боратынский — в письме матери в Мару

Надо сказать, в сороковых годах путешествие во Францию для российского подданного стало непростым делом. Напуганная «переустановкой» монархии во Франции и польским кризисом, власть решила не поощрять посещение «недружественной страны» россиянами. Начальники всех губерний были поставлены в обязанность не выдавать заграничных паспортов во Францию без предварительного согласования с III отделением (традиция, имевшая в России продолжение и в ХХ веке). Подданных, которые, уже будучи во Франции, позволяли себе критику российской власти, отзывали на родину и наказывали. А «невозвращенцев» лишали дворянских прав, состояния и гражданства.

«Русские ищут русских в Париже и вообще в чужих краях. Самые ветреные из них догадываются, что у нас есть на сердце, и готовы на сантиментальность». Интересно, что одним из первых знакомств в Париже Боратынский делает знакомство с русскими «оппозиционерами» — политическими (либералами), и религиозными (русскими католиками из круга Свечиной и де Сиркур). По воспоминаниям сына поэта — Льву Евгеньевичу «особенно врезался в память обед, данный его отцом эмигрантам». «Разговоры за обедом были посвящены одной, общей теме — уничтожению крепостного права».

Для Боратынского, человека внешне далёкого от политики и религии, подобный интерес кажется на первый взгляд странным. Но для мыслящего поэта ничего необычного здесь, кажется, нет. Русские, с которыми он общается, живут идеями, о которых в России не то, что говорить — опасно думать. То, что «у нас есть на сердце», требует выхода и сочувствия («сантиментальности») от «самых ветреных» (свободомыслящих) русскоязычных людей города. Где как не в Париже можно, наконец, без оглядки говорить о том, что накопилось? Что может быть живительнее для ума непраздного?

Русские эмигранты в Париже сороковых годов исчислялись единицами. Прослойка их была микроскопической, особенно по сравнению с последующими эпохами. За тридцать лет правления Николая I политических «невозвращенцев» насчитывалось всего несколько. На момент приезда Боратынского во Франции доживал свой век адмирал Павел Чичагов, ошельмованный после провала под Березиной и тогда же уехавший из страны. Из нового поколения только что покинул город историк-генеалог русского дворянства князь Петр Долгоруков; в Париже жили бывший дипломат, публицист-политолог Иван Головин; участник тайных обществ, либерал-республиканец Николай Тургенев; член московского кружка Герцена журналист и социалист Николай Сазонов; анархист-народник Михаил Бакунин; в 1847 году приедет и сам Александр Герцен. Люди разных политических убеждений, происхождения и достатка, нравственных качеств и обстоятельств эмиграции, они сходились в ненависти к режиму. Объединяло и то, что в разное время многие из них будут отозваны в Россию, откажутся вернуться и лишатся всех прав и состояния. Во всём остальном русские эмигранты находились в состоянии войны всех со всеми, доходило и до рукоприкладства.

Первый из русских, с кем встречается Боратынский — Александр Иванович Тургенев, великий заступник за русских поэтов, много, как помним, хлопотавший о смягчении «финляндской» участи поэта. Прошло двадцать с лишним лет. То, насколько свободно Тургенев вращается в светских кругах города, видно по его дневникам[3] и по парижским корреспонденциям, которые он в 30-40-е годы печатает в «Современнике». Здесь и театры, и выставки, и салоны, и учебные заведения, и рестораны, и клубы, и даже парижская диковина — сиамские близнецы, которым он тоже успевает нанести визит. Тургенев может дать поэту нужные рекомендации. Судя по воспоминаниям Александра Ивановича, говорят они с Боратынским в том числе об «эмансипации» (освобождении) российских крестьян. Спустя несколько дней Боратынский знакомится и с его братом Николаем, декабристом и «невозвращенцем».

Тема (освобождение крестьян) звучит одним из лейтмотивов зимних русско-парижских встреч поэта. Мемуарист Петр Кичеев, например, утверждал, что вопрос об уничтожении крепостного права был «самой задушевной идеей» Боратынского. Во всяком случае, указ 1842 года, по которому крестьян запрещалось прикреплять к помещику, поэт приветствовал. Спустя время крестьянский вопрос обсуждается и в другой парижской компании. Среди гостей, приглашённых Боратынскими на обед (о котором вспоминал его сын Лев), присутствуют двое из списка эмигрантов — Николай Сазонов и Иван Головин, «произнесший на тему об эмансипации крестьян чрезвычайно эффектную и красноречивую речь».

Стоит отметить, что русские, которыми Боратынский окружает себя в Париже, рождены в десятых годах XIX века. В России люди этого поколения либо отвергали, либо не замечали поэта. Не так давно в стихотворении «На посев леса» Боратынский писал, что напрасно «Летел душой я к новым племенам, / Любил, ласкал их пустоцветный колос…». Теперь он ищет с «новыми племенами» встречи. Чем она хороша в Париже? Тем, что тебе неведомы подлинные обстоятельства жизни новых знакомых. Карикатуры на русских обитателей Парижа ещё не нарисованы Герценом в «Былом и думах»[4]. Боратынскому легко принять на веру первое впечатление, а рассуждают и Сазонов, и Головин с неподдельным воодушевлением. Да и не важно, ведь «наши здешние знакомые нам показали столько благоволительности, столько дружбы, что залечили старые раны» (Боратынский — Путяте).

ДОЛГОРУКОВ (1816, Москва — 1868, Берн). Эмигрантом, а тем более «невозвращенцем», человек и тогда, и теперь чаще всего становится не по своей воле. Князь Пётр Долгоруков был одним из таких людей. Он прошёл путь, предполагаемый для многих, и стал своего рода первопроходцем. С Боратынским они разминутся всего на несколько месяцев. И тот, и другой учились в Пажеском. Подобно Боратынскому, Долгорукова тоже разжаловали, правда, при иных обстоятельствах. На момент прибытия поэта в Париж он уже в Вятке. Князь попал в ссылку за публикацию в Париже брошюры «Notice sur les principales familles de la Russie» («Заметки о главных родах России», 1843). Брошюра вызвала беспокойное движения в умах российской власти, и вот почему. Долгоруков, этот, по выражению Герцена, «избалованный, дерзкий, отвратительный забавник, барин и шут вместе» — был глубоким знатоком в области генеалогии российского дворянства. Престарелые представители родовитых фамилий охотно делились с ним, рюриковичем, сведениями по истории своих и чужих родословных. Парижская брошюра стала итогом его разысканий. Издание её в России было бы невозможным, слишком много знатных фамилий она задевала. И князь выпустил книгу на французском. В ней содержалась алфавитная роспись самым знатным родам империи и справки исторического характера. Французам предлагался своего рода путеводитель. Разумеется, многие из фигурантов предпочли бы скрыть подробности своего «восхождения». По слухам, Долгоруков даже шантажировал некоторых. Книга создавала общее впечатление, что история российской знати после прихода Романовых состоит из подлогов, убийств и клятвопреступлений. Мысль была политически актуальной и её охотно подхватили парижские газеты — в том смысле, что древняя традиция свободы в России подавлена (вместе с польской) деспотизмом правящей династии. В то время за состоянием русских умов во Франции следил агент тайной полиции Яков Толстой, представитель неграфской ветви рода. Когда брошюра вышла, он доложил о ней. Весной 1843 года, когда Боратынский «на чемоданах», Долгорукова вызывают в Петербург для объяснения, куда он по наивности из Парижа и отбывает. Его отправляют в Вятку, где раньше куковали в ссылке Герцен и архитектор Витберг («погоревший» на строительстве храма Христа Спасителя).  Широко и весело отбыв ссылку — что при богатстве Долгорукова труда не стоило — и даже, по легенде, накормив на прощание местную знать собачатиной — он возвращается поближе к столицам. Эмигрировать он не собирается. Ему хочется быть полезным России. Но после разжалования в Пажеском чин у него до сих пор недостаточный. Поскольку должности в России раздаются по чинам, а не по способностям, никакого приложения уму и силам князь не находит. И, помаявшись, в пятидесятых годах возвращается в Париж, где снова берётся за перо. Красок он теперь не жалеет и через некоторое время его вызывают на родину снова. Ответ «барина и шута» блистателен. Шефу III отделения он посылает свою фотокарточку с пожеланием сослать её в Вятку или Нерчинск, «а сам я — уж извините — в лапы вашей полиции не попадусь». После чего князь лишён титула, состояния и приговорён к вечному изгнанию.  

Насколько глубоко Боратынский проникся русско-французским Парижем? Как точно помыслил его жизнь? Судя по его письмам, размышление поэта о Париже более интуитивно, чем рассудочно, а взгляд скользящ. «Изучая письма и воспоминания тех лиц, с которыми встречался Баратынский в парижских салонах, убеждаешься в том, что поэт во время своего пребывания в Париже играл там чрезвычайно скромную и пассивную роль» (Гейир Хетсо). Иными словами, почти никаких свидетельств о Боратынским во французских источниках не обнаружилось. Ни Мериме, ни Ламартин, ни Нодье не сочли нужным зафиксировать момент встречи с русским поэтом. Чтобы дополнить контекст жизни Боратынского в Париже, чтобы углубить лирическую оптику поэта — попробуем дать короткий очерк общественно-политической ситуации, которая окружила его, и представить некоторых её фигурантов, как русских, так и французских, сыгравших хотя бы малую, очную или заочную, роль в жизни поэта.

Начнём с того, что и в собственном отношении, и в отношениях с Россией — жизнь эта в сороковых годах всё ещё во многом определялась революцией 1830-го. По итогам Венского «конгресса победителей» (1814-1815) на трон поверженной Франции был посажен Людовик XVIII. Он был представитель старшей, законной ветви Бурбонов. После его смерти в 1824 году трон мирно наследовал его младший брат король Карл Х — католик и ультрароялист. Понемногу урезывая права граждан, данные конституцией, в июле 1830 года он добился того, что был свергнут. Либеральное большинство Палаты депутатов передаёт трон договороспособному представителю младшей, орлеанской ветви Бурбонов: Луи-Филиппу. Карл Х эмигрирует, а его сторонники, аристократы-легитимисты (то есть сторонники легитимной династии) — лишённые многих привилегий — удаляются во «внутреннюю эмиграцию» с её ностальгией по былой славе и власти, и крайним католицизмом, часто напускным. Тогда же появляется и сам термин («émigration intérieure»), впервые использованный в газете La Presse писательницей Дельфиной де Жирарден, остроумнейшим хроникёром политической, культурной, салонной и повседневной жизни Парижа 30-х—40-х годов.

«Весь этот мир, щепетильный̆ до крайности, превозносит предания и вежливость прежнего времени, как бы обряды некоего священнослужения, коего тайны ему одному доступны. За неимением первенства в политике, он бросился в пуританизм не нравов, а форм. Он не стеснителен для русского, живущего в Петербурге или Москве, почти при тех же общественных условиях, но он раздражает и возбуждает против себя ненависть француза нового времени». Боратынский — матери в Мару.

Новое время Луи-Филиппа — «короля-гражданина», «короля-буржуа» — проходило для французов под лозунгом «Еnrichissez-vous» («Обогащайтесь»). Нравы «королевства банкиров», «царства лавочников» — прекрасно описаны не только Дельфиной, но и её другом Бальзаком. Чем меньше аристократическая партия имеет влияния на французскую политику, тем больше она симпатизируют русскому императору. По мнению обитателей Сен-Жерменского предместья, российская империя сохраняет чаемую модель монархии, в которой царь — отец народу, и Церковь — мать его. Однако при новой власти Луи-Филиппа отношения между Россией и Францией охладевают. Николай I считает французского короля незаконным и демонстративно обращается к нему «Друг Мой» (а не «Брат Мой», как принято меж истинными монархами). Дело ещё и в том, что французская революция 1830 года повлекла за собой Варшавское восстание, имевшее и для России, и для Франции значительные последствия. В 1831 году восстание было разгромлено, но часть несмирившихся поляков уцелела.  Франция стала страной, давшей им убежище. Под лозунгами «Долой русских! Да здравствует Польша!» поляки и парижане пикетируют российское посольство. Антирусские настроения — и в республиканской прессе, поддержавшей борьбу поляков за свободу. В Париже создан Польский национальный комитет. Воззвание «К русским братьям» призывает сражаться с российским деспотизмом совместно. Русский император, внимательно следивший за собственным имиджем, озабочен. Россия требует распустить Комитет. Луи-Филипп, не желавший ссориться с Россией — всё-таки она получила Царство Польское при согласии всех участников Венского конгресса — удовлетворяет требование. Но градус общественного напряжения из-за «угнетения угнетённых» только повышается. Ответ не заставляет ждать, в игру вступает III отделение. Задача агентов тайной полиции — выявление наиболее активных «русофобов» из числа поляков и французов, а также русских, проживающих заграницей, с целью усмирения путём шантажа или подкупа. Самые качественные услуги по «мониторингу», анализу и осведомлению оказывает уже знакомый нам Яков Толстой, давний и сильно поиздержавшийся обитатель Парижа.

ТОЛСТОЙ (1791, Тверская губерния — 1867, Париж) Яков Николаевич Толстой был выпускник Пажеского корпуса, служил в Главном штабе, заседал в «Зелёной лампе» и даже отхватил два послания от юного Пушкина, смысл которых сводился к тому, что нечего, Толстой, грустить, а наслаждайся, пока молод, жизнью. Толстой Пушкину внял и вступил, больше по моде времени, в «Союз благоденствия». На его счастье, восстание «декабристов» застало его в Париже, в отпуске. Имя его всплыло на следствии. Ему предписали вернуться. Толстой испугался и запаниковал и, сославшись на кредиторов и здоровье, отказался. Он закидал царя письмами, в которых клялся в верноподданичестве, а эпизод с «Союзом благоденствия» объяснял в духе «ошибся дверью» (как оно, собственно, и было). В подтверждение лояльности Яков Николаевич занялся журналистикой. Во французских газетах он печатал опровержения на «русофобию», чей градус особенно повысился после разгрома поляков, причём писал от души и часто небезосновательно. Но денег его энтузиазм не приносил, долги росли. Чтобы монетизировать патриотизм, Толстой решил предложить свои услуги III отделению напрямую. И получил от Бенкендорфа неожиданное согласие. Началась новая полоса в его жизни. Теперь он писал статьи и донесения на зарплате, имел бюджет для подкупа журналистов и найма осведомителей, и со временем стал не только настоящим агентом влияния, но и советником, чьи аналитические записки о состоянии французской армии, экономики, польской диаспоры читал не только Бенкендорф — сам император. Не пропустил бдительный Яков Николаевич и брошюру Долгорукова, стоившей тому ссылки. Но отследил ли визит Боратынского? Визиты к нему? На сегодняшний день подобный документ не найден. 

МИЦКЕВИЧ (1798-1855) Россию во Франции не знали и боялись, не знали — и смотрели с любопытством. Ярче прочего подобная двойственность проявилась в контексте «польского вопроса». Геополитика пробудила интерес к истории и культуре. Одновременно с враждебностью к «северным ордам» во Франции рос интерес к основам мира восточных славян. 15 июля 1840 года распоряжением министра просвещения в парижском Collège de France учреждается Кафедра славянского языка и литературы. Её возглавляет польский поэт в изгнании Адам Мицкевич. В Европе зарождается славистика.

За четыре года Мицкевич читает около ста лекций. Большая часть из них посвящена славянским литературам и исторической роли польского народа в судьбе Европы. Но политическая проповедь? Многие парижские поляки разочарованы. «Ходят наши и на мои лекции, но только затем, чтобы выведать, к какой партии я принадлежу: аристократ или демократ? — Жалуется поэт в письме брату. — И сердятся, что я им не говорю о политике». Но французы, наоборот, в восторге: «Стоя, опершись на трость, подавшись вперед, с вдохновенным взглядом, взволнованным и проникновенным голосом, с внешностью божественного визионера, он часто произносил речи, исполненные исключительного здравомыслия и самого практического разума», — пишет Альфред Дюмениль, будущий профессор Collège de France. Пусть в реальности Польша и Россия враждуют, но есть идея, способная объединить их, утверждает Мицкевич. В романтической картине мира каждая нация ведома Провидением. Она заключает в себе неповторимое духовное «движение», которое, подобно партии музыкального инструмента, участвует в создании единой симфонии человечества (о чём говорили и «любомудры»). По мнению Мицкевича, дух российской экспансивности рождается из повиновения авторитету государственной власти. Авторитет — категория нематериальная и власть, наделённая им, превращается из аппарата управления в источник силы народного духа. А в Польше подобным источником является собрание свободных граждан, коллегиально решающих судьбу государства при нравственным авторитете христанских ценностей католицизма. Сходящиеся в тождестве (и тут мы можем вспомнить Шеллинга), обе идеи образуют общее поле панславизма, где Польша носитель идеи, а Россия обеспечивает её практическое применение. Поэт считает, что погрязшая в индивидуализме, расчётах и корысти либерально-буржуазная Франция давно охвачена нравственным хаосом, и здесь с Мицкевичем согласны даже французы. Но хаос можно преодолеть при поддержке новых начал, духовных. Эти начала и способен дать Европе славянский мир[5]. К моменту приезда Боратынского Мицкевич полностью охвачен идеей польского мессианизма. Он как будто воплощает слова Евгения Абрамовича, который ещё в 1828 году при первом знакомстве в Москве призывал поэта идти своим путём:

 

Когда тебя, Мицкевич вдохновенный,

Я застаю у Байроновых ног,

Я думаю: поклонник униженный!

Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!


И Мицкевич «восстаёт». По воспоминаниям очевидца, «ошеломленный читатель присутствует здесь при развитии мистического безумия, овладевшего Мицкевичем». Как проявлял себя темперамент поэта, знали ещё в России — те, кто присутствовал на его знаменитых импровизациях в Москве и Петербурге. «Вскоре выступил он с лицом, озаренным пламенем вдохновения: было в нем что-то тревожное и прорицательное» (Вяземский).

Был в восторге от салонных выступлений Мицкевича и Пушкин. Но на лекциях? В учебном заведении Парижа? О том, посещал ли Боратынский своего давнего знакомца — ничего не известно. Скорее, нет, иначе остался бы след в письмах. По словам Петра Бартенева, после Варшавского восстания гений Мицкевича «омрачился политической ненавистью к России» и Боратынский, возможно, просто не хотел расставаться с доброй о нём памятью. Он не мог не знать стихотворения Мицкевича «К русским друзьям» (1830). В его последний строфе обличался Пушкин, чьё «Клеветникам России», не столько антипольское, сколько антифранцузское — было Мицкевичу известно. «А если кто-нибудь из вас ответит бранью / Что ж, вспомню лишний раз холуйства образ жуткий: / Несчастный пёс цепной клыками руку ранит. / Решившую извлечь его из подлой будки»[6]. Стоило ли Боратынскому после таких слов, справедливых разве что в ослеплении горестью, возобновить знакомство? Стоило ли воскрешать в памяти Москву и проводы Мицкевича? Дружество, воспетое Иваном Киреевским в послание к польскому поэту? Кубок, на котором выгравированы имена его московских друзей, и Боратынского тоже? Пусть уж лучше времена, когда были живы Дельвиг и Пушкин, и дружен Киреевский, останутся в прошлом. «Пришло известие, — пишет Пётр Бартенев, — что Мицкевич, больной и несчастный, живет в крайней бедности в Батиньоле, под Парижем». И далее: «По мысли Хомякова, собрано было пять тысяч рублей и послано к Мицкевичу, без малейшей огласки». Так, по словам Бартенева, «в Москве умели отличать Славянина-поэта и человека от деятеля политического». Среди жертвователей числится и Боратынский — значит, сумел отличать и он тоже. Но встреча в Париже, повторимся, не состоялась. Конечно, Мицкевичу было с чего «омрачиться политической ненавистью». Однако с годами гнев и горечь его трансформировались в миф о «славянской душе», который начинает спорить с мифом об агрессивных «татарах», способных лишь к экспансии собственного варварства. Впрочем, простые поляки и сейчас не готовы к союзу с Россией, пусть даже в области славянских мечтаний поэта. Слишком памятны расправы «палача Польши» генерала Паскевича. Другое дело французы. Высокомерие и страх потесняется любопытством. Как знать, не с Севера ли придёт во Францию примирение противоборствующих сил?

«Я буду рад видеть поэта, пришедшего от вашего имени и столь ценимого вами. Но вот для меня новый повод сожалеть о незнании русского языка, с которого у нас так редко переводят. Я часто сокрушался об этом, ибо у меня есть друзья в его стране и мне хотелось бы услышать этих милых варваров на их родном языке. Но кто лучше их говорит на чистейшем французском? — Г-н Евгений Баратынский может пожаловать завтра или когда угодно, сударыня». Альфред де Виньи — госпоже де Сиркур, Париж, ноябрь 1843 года.

Но Париж — город не только новых знакомств. Плотность жизни здесь такова, что и тогда, и сегодня неожиданно встречаются те, кто не мог и подумать о встрече. Подобные пересечения вызывают удивление, как причудливо и без очевидного смысла складываются порой судьбы. Наряду с людьми известными — Ламартин, Свечина, де Сиркур, Нодье, Мериме — в письмах Боратынского мелькают имена, которые ничего не скажут читателю. Между тем именно такие встречи составляют основу поверхностной, но такой богатой на совпадения парижской жизни. Они обаятельны тем, что увязывают людей без особого смысла, кроме забавного или абсурдного. Так в письме поэта упоминается имя «старой пассии нашего Д. Давыдова». Боратынский перевирает в письме её фамилию (Золотницкая) — в реальности это Евгения Дмитриевна Мацнева, урождённая Золотарёва или Эжени, как её называли поэты. В своё время пензенская красавица вскружила голову не одному из них. Ухаживал за Эжени Вяземский, был не на шутку влюблён Денис Давыдов и даже компрометировал любовными стихами себя (женатого) и девушку (на выданье). Наверное, симпатизировал ей и Боратынский, пусть и бывший в Пензе коротко проездом в 1828 году. «Между многими из ваших знакомых, кажется, всех живее вас помнит хорошенькая Золотарева», — сообщает он тогда же Вяземскому. Интересно отметить, что по матери Евгения Дмитриевна принадлежит к роду Бекетовых и является троюродной бабушкой Александру Блоку. Факт, вызывающий раздражение ума и любопытства, но что бы он значил? Ничего ровным счётом; «парижское» сочетание.

ГРАФИНЯ ДЕ СИРКУР (1808, Москва — 1863, Париж) С пензенской Эжени Боратынский мог встретиться в салоне графини де Сиркур. Урождённая Анастасия Хлюстина, де Сиркур по матери тоже из рода Толстых, из графской его ветви. Анастасия Семёновна приходится родной племянницей Толстому-американцу. Путешествуя по Европе, она познакомилась в Риме с Мицкевичем и переписывалась с ним. Впоследствии она встретила Адольфа де Сиркура и вышла за французского публициста замуж. Через брата своего Хлюстина Анастасия Семёновна знала Пушкина и литераторов его круга эпохи 30-х годов, и Боратынского тоже. Он появляется в её очерке о современной русской поэзии, опубликованном в швейцарском издании «Bibliothèque universelle des sciences, belles-lettres et arts». В тридцатых-сороковых годах парижский дом Сиркуров — один из самых выдающихся аристократических салонов города. «Независимо от политических пристрастий и философских догм посетители салона по-дружески и с симпатией собирались вокруг этого кресла, в котором жестокая боль скрывалась за очаровательной грацией и неизменным искусством общения» (Сен-Бёв). В результате несчастного случая со свечкой графиня получит ожоги, её частично парализует, и она будет принимать гостей в кресле. Но сейчас, в 1843 году, она жива и здорова. Анастасия Семёновна покровительствует русским литераторам и — вместе с Тургеневым — помогает Боратынскому составить новые знакомства, в основном из числа обитателей Сен-Жерменского предместья. Поэт-романтик Альфред де Виньи принадлежит как раз к такому, благородному, но отживающему аристократическому роду.

«Дамы Сен-Жерменского предместья не читают ни Гюго, ни Сю, ни Бальзака, но они, заодно с аббатами, подвизаются на пользу ультрамонтанизма. Эта слабая партия вступила в союз с последними усилиями папского Рима. Великий вопрос дня состоит в том, чтобы добиться для духовенства исключительного права воспитания юношества, в ущерб университету. Предместье содействует духовенству, почитая принцип легитимизма нераздельным с принципом владычества церкви, и все в большом движении». Боратынский — матери в Мару.

Движение, о котором он говорит, определяется не только бесплодными мечтами о возрождении монархии и аристократии, или вопросом о роли церкви в деле воспитания молодёжи. Накануне приезда Боратынского во Францию — весной 1843 года — в Париже выходит книга, которая снова привлекает внимание французов к современной России. Книга уже запрещена в России как «клеветническая» и, как водится, внимательно там читается. А во Франции её не успевают допечатывать. Эта книга — «Россия в 1839 году».  Сведений, читал ли Астольфа де Кюстина Боратынский, нет. Но не слышать не мог: слишком живой отклик книга вызвала и во Франции, и в России, и как раз в период его пребывания в Париже. К тому же существовал прецедент, связанный с поэтом напрямую, а именно книга 1827 года о поездке в Россию другого француза: Жака-Франсуа Ансело.

АНСЕЛО (1794-1854). Французский литератор, драматург, он был в своём роде предтечей Кюстина. В России он оказался в рамках коронационных торжеств, состоявшихся вскоре после казни «декабристов» (ужасы которой Ансело подробно описывает). Но в целом «Шесть месяцев в России» остаётся книгой нейтральной. Не вдаваясь в подробности её характера, важно отметить, что Ансело среди прочего даёт беглую характеристику первым поэтам России (письмо XXXIII). Среди них — Боратынский. Показательно, какую схему писатель применяет к стихотворцам. Пушкин представлен тираноборческим стихотворением «Кинжал» и относится к разряду молодых бунтовщиков, слагающих «панегирики убийствам». В прозаическом переводе звучит и Жуковский («Однажды — это было под вечер на Богоявление — девушки забавлялись гаданием: снимали башмачок и бросали его к воротам…»[7]). Василий Андреевич проходит по ведомству германофилов, пересаживающих достижения немецких романтиков. А из Баратынского выбран «Череп». «Эта философская пьеса не обличает таланта столь же выдающегося, как у двух первых сочинителей, — пишет Ансело, — но высоко ценится русскими, которые начинают перенимать у нас недавно заполонившее нашу словесность увлечение поэтическими, мистическими и опьяняющими грезами («reveries poetiques, mystiques et narcotiques»). Наверное, с высоты нашего времени мы могли бы отчасти согласиться с аттестацией Жуковского. Но Пушкин, Боратынский? Ансело ничего не разглядел в них. Книга тогда же со всех российских сторон была раскритикована. Но если Яков Толстой опровергал её ошибки и неточности со всей патриотической серьёзностью, то Вяземский, например, сохраняет тон ироничный, какой и подобает книге поверхностной. Впрочем, встречаются у Ансело и пассажи откровенные — вроде того, что «подобно здешним кирпичным домам, покрытым тонким слоем белой штукатурки, готовой отвалиться при малейшем сотрясении, в русском человеке под оболочкой незрелой цивилизованности скрывается дикий татарин». Слухи о визите Ансело дошли и до Пушкина в Михайловское. «Читал я в газетах, что Lancelot в Петербурге, черт ли в нем? читал я также, что 30 словесников давали ему обед. Кто эти бессмертные? Считаю по пальцам и не досчитаюсь. Когда приедешь в Петербург, овладей этим Lancelot (которого я ни стишка не помню) и не пускай его по кабакам отечественной словесности». В том же письме Вяземскому (май 1826) звучит фраза, ставшая крылатой: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство!».

ДЕ КЮСТИН (1790-1857) В отличие от Ансело маркиз де Кюстин путешествовал частным образом. Как писатель он был гораздо талантливее своего предшественника. Он умел не только видеть суть вещей, он давал ей нравственную оценку. Ярко, афористично, в духе писателей-моралистов XVIII века. «Россия — это царство фасадов», «Россия — страна, где великие дела творятся ради жалких результатов», «У русских есть названия для всех вещей, но нет самих вещей», «Русское правительство — абсолютная монархия, ограниченная убийством», «Те, кто живет в страхе, рано начинают лгать самим себе», «…еще с большим изумлением и ужасом я вижу, как заразительно безумие тирана и как легко вслед за монархом теряют разум его подданные; жертвы становятся старательными пособниками своих палачей» и так далее. Почти вся книга (четыре тома) была «заряжена» подобным образом. Кюстин буквально во всём видел то, что искал. Если его взгляд и «отдыхал», то лишь изредка, как, например, на Макарьевской ярмарке или в деревнях. В остальном «Россия в 1839 году» напоминала диагноз. Кюстин исследовал метастазы деспотизма, проникнувшие почти во все сферы российской жизни. Описывая то, насколько чудовищные формы принимает и светская, и бытовая повседневность, поражённая опухолью, он не слишком скрывал эмоции. Его подлинная взволнованность хорошо слышна в книге. За каждой его фразой чувствовалась личная драма. Она во многом определяла специфику писательской оптики[8]. Напомним, что Кюстин принадлежал к знатному аристократическому роду. Его дед был военным, выбрал сторону революции, успешно воевал за республику, что, впрочем, не спасло ни его, ни сына (отца писателя) от гильотины. Для революции они оставались «из бывших», для аристократии — перебежчиками. Мать будущего писателя чудом спаслась от эшафота. Она одна воспитывала сына. К республиканским ценностям революции никто из них не испытывал ничего, кроме страха и презрения. Однако и в среде аристократии де Кюстин не чувствовал себя в своей тарелке. Его гомосексуальные наклонности остались бы в приватной сфере, если бы не один мрачный инцидент, преданный огласке в самом отвратительном виде. В аристократических салонах на него смотрели косо. Зато распахнулись двери гостиных, где собирались люди творческие. Так рождался де Кюстин-писатель. К моменту поездки в Россию он был автором небезуспешного травелога об Испании. Ему, как и вообще аристократам того времени, Россия виделась образцом идеальной монархии. Им противостояли республиканцы, и особенно после Варшавского восстания, усматривавшие в России «северную угрозу». С другой стороны, творческие люди, вдохновлённые заклинаниями Мицкевича, искали в славянах «духовные ценности», способные излечить Францию. Книга могла бы разрешить данное противоречие. Но, «выстрелив», она ещё больше запутала дело. Имевший целью подтвердить идеал монархии, де Кюстин избавился от него сам и предлагал избавиться другим. В его книге звучал не панегирик, а приговор абсолютной власти, а также её Церкви, а вместе и всему Сен-Жерменскому предместью, одержимому монархизмом и религиозностью. Идеи Мицкевича с его панславизмом тоже меркли перед книгой Кюстина или требовали новой интерпретации. Россия представала монстром, который возводит «фасады» на человеческой крови. Но было в книге одно затруднение, которое не позволяло и тогда, и теперь сделать читателю окончательный вывод. Да, в характере автора имелась черта хорошо видеть тёмную сторону, недаром он узнавал себя в «Рене» Шатобриана. «Я замечаю только обратную сторону медали», признавался Кюстин. «Все кругом кажется мне политым кровью». Однако там, где речь заходила о русских людях, особенно низкого сословия, в словах писателя звучало сочувствие и даже восхищение. Как в деспотичной России из поколения в поколение рождается столько талантливых, терпеливых, трудолюбивых, отважных, добрых и великодушных людей? Здесь книга как бы противоречила сама себе. Короче и ярче парадокс Кюстина выразит московский почт-директор А. Я. Булгаков. «И черт его знает, какое его истинное заключение, — заметит он, — то мы первый народ в мире, то мы самый гнуснейший!». И всё-таки «клеветы» встревожат высшие инстанции. Тайная переписка между крупнейшими российскими чиновниками (Нессельроде, Блудов, Уваров, Дубельт) — а также деятельный энтузиазм Якова Толстого, готового быстро состряпать большое опровержение — показывает, что ситуация была серьёзной, и во многом оттого, что она была патовой. Если книга — «гнусная инсинуация», стоит ли вступать в споры? Если же принять вызов, не будет ли это подтверждением, что Кюстин прав? Да и что такого он написал, чего бы мы сами не знали, заметит Бенкендорф? И всё-таки война начинается. Методы её и по сей день неизменны. Большое опровержение, во-первых, сочинит верноподданнейший Николай Греч. Но выстроено оно будет в основном на придирках к ошибкам маркиза в мелочах и деталях. А, во-вторых, нужно было соскочить с мысли на личность, скомпрометировать автора. По идее Толстого, сделать это несложно, поскольку в Париже Кюстин «пользуется отвратительной репутацией, ибо предается мерзкому пороку и в хорошем обществе его не принимают...». Перевозбуждённые чиновники планируют даже заказать опровержение французу — Бальзаку! правда, безуспешно. Но оригинальнее всех инициатива, поступившая в III отделение всё от того же Толстого. Перед нами отличный образец контрпропаганды: «Славную книгу мог бы сейчас написать о Франции кто-нибудь из русских, в отместку за книгу о России маркиза де Кюстина: стоило бы только перечислить все обвинения, которыми осыпают друг друга различные партии; стоило бы только воспроизвести все то, что высказывается в печати о непорядках, безнравственности, корыстолюбии, недобросовестности и даже бесчеловечности французов! И действительно, никогда, быть может, не совершалось столько преступлений, сколько их совершается с некоторых пор в городе, именуемом ими столицей культурного мира, да и вообще по всей Франции, впавшей в ту глубочайшую развращенность, которая ежедневно сказывается в ужасающих, приводящих в содрогание преступлениях...». Читая подобные тексты, кажется, что они сошли с новостной ленты. Но пример Кюстина и тогда, и теперь выглядит более убедительным. Лучше бесконечные дебаты в парламенте, корыстолюбие, разврат и недобросовестность — чем то, что писатель увидел в России. Ибо, как сказал поэт другого века, «…ворюги мне милей, чем кровопийцы».

«Хорошо, что я проведу в Париже одну только зиму, а то из человека с некоторым смыслом я бы сделался совершенным зевакой, а что хуже —светским человеком. Не я один, все парижане с одиннадцати часов утра до 12 вечера на ногах и проводят часы в визитах. Для настоящих парижан, имеющих свои виды, то деловые, то политические, посещающих каждое лицо с известною целию, эта жизнь не совсем убийственна; но для заезжего, несмотря на любопытство, она утомительна до крайности. Несмотря на приветливость лиц, на новость явлений, чувствуешь недостаток прямых отношений, и, если бы я был в Париже без семейства, не знаю, вынес ли бы я подобное существование». Боратынский — Путятам в Петербург.

Можно хорошо понять Евгения Абрамовича, ведь если парижанин суетился для собственной выгоды, то поэт — чужой на ярмарке тщеславия. «Бываю везде, где требуется, как ученик в своих классах», — пишет он. Но страдания его впустую. Ему предлагают читать религиозные и политические книги и брошюры, чтобы быть в «тренде», но для чего? Он не Ламартин и в политической борьбе принимать участия не собирается. Общественную выгоду извлекать ему тоже не нужно. В общем, кроме наблюдений за чужой суетой, ничего и не остаётся. Боратынского поражает, с какой лёгкостью французы меняют взгляды. Тот, кто вчера ораторствовал за легитимистов, сегодня склоняется к республиканцам, а завтра замечен в салоне бонапартистов.  Для русского человека убеждения увязаны с высшими понятиями добра и зла, и контролируются совестью. Французская «легкомысленность» кажется ему поразительной.  А для француза мерилом правильности убеждения часто является «здравый смысл и благосостояние». Что мне полезно и хорошо, то и правильно. Если сегодня побеждают республиканцы, почему бы мне не прислушаться к их мнению?

«Республиканцы теряются в теориях без единого практического понятия. Партия сохранительная почти ненавидит ее настоящего представителя, из­ бранного ею короля. Всюду элементы раздоров. Движение попов, воскресших для надежд бедственных, ибо под личиною мистицизма они преследуют мысль возврата прежнего своего владычества. Вот Франция! А в парижских салонах конституция французской учтивости мирно собирает умных, сильных, страстных пред­ ставителей всех этих разнородных стремлений». Боратынский — в письме к Путятам.

Боратынский пишет в Париже только одно стихотворение и посвящено оно Анастасии Львовне. Собственно, по её списку мы о нём и знаем. На первый взгляд стихотворение бесхитростно, но мысли его глубоки и бесспорны. Для того, чтобы выбраться из «дикого ада» сомнений, чтобы преодолеть суету и хаос, услышать себя и поверить в себя, человеку нужен другой человек. Лишённая привычек обыденности, вырванная из контекста быта, из домашности — любовь в чужеродной среде либо тускнеет, либо разгорается:


*  *  *

Когда, дитя и страсти и сомненья,

Поэт взглянул глубоко на тебя, —

Решилась ты делить его волненья,

В нем таинство печали полюбя.

Ты, смелая и кроткая, со мною

В мой дикий ад сошла рука с рукою:

Рай зрела в нем чудесная любовь.

О, сколько раз к тебе, святой и нежной,

Я приникал главой моей мятежной,

С тобой себе и небу веря вновь.


ГОЛОВИН (1816, Тверская губерния — 1890, Париж). Те, кто встречался с Боратынским в Париже, разумеется, не могли представить, что через полгода поэта не станет. Что знакомства, встречи, беседы, наполненные энергией его воодушевления, будут последними. А если бы и представили, не долго бы горевали. Нет и нет, идём дальше. Париж не тот город, где следует отвлекаться от жизни, потом не догонишь. Из новых знакомцев только Иван Головин откликнется на смерть поэта. Он напишет Боратынскому некролог в Journal des Débats. Некоторым фактам его жизни он придаст политическую окраску, многое переврёт, но в целом слова памяти большого русского поэта будут звучать неподдельно. «Господин Редактор, Ваша газета, вероятно, охотно согласится разделить скорбь России, только что лишившейся одной из своих самых блестящих знаменитостей»[9]… Наверное, в России, забывшей поэта, удивились бы «блестящей знаменитости» и «скорби». Но Головин, даже представляя Боратынского жертвой режима, невольно смотрел в будущее его поэтической славы.  Через год в Париже выйдет ещё одна книга Ивана Гавриловича «La Russie sous Nicolas I» — «Россия при Николае I», в которой автор среди прочего посвятит несколько страниц разбору подцензурной поэзии николаевской России. Речь снова зайдёт о Боратынском. Прозвучат те же мысли: о страданиях поэта под гнётом власти. Творчество Боратынского будет представлено в книге прозаическим переводом стихотворения «На смерть Гёте». В этом стихотворении дан канонический очерк великого поэта. Однако две последние строфы выдают Боратынского с его гамлетовским, в духе «быть или не быть», характером мышления:


Изведан, испытан им весь человек!

И ежели жизнью земною

Творец ограничил летучий наш век,

И нас за могильной доскою,

За миром явлений, не ждёт ничего, —

Творца оправдает могила его.

И если загробная жизнь нам дана,

Он, здешней вполне отдышавший

И в звучных, глубоких отзывах, сполна

Всё дольное долу отдавший,

К предвечному лёгкой душой возлетит,

И в небе земное его не смутит.


«Творца оправдает могила его»... Что касается Головина, диссидентский характер его книги заявлен уже в предисловии: «Когда Борис Годунов приказал Фоме Головину вернуться на родину, тот ответил: «Вернусь, когда в России перестанут существовать три пословицы: “Все, что моё — царёво”, “Близ царя — близ смерти” и “Не бойся закона — бойся судьи”»[10]. Сам Иван Гаврилович, кажется, мало чего боялся, особенно на бумаге. «Сегодня национальный дух — не что иное, как эгоизм наций, он только разделяет и окровавливает мир. Английская или французская, русская или польская национальность — ни одна из них не может найти пощады перед судом разума. Без неё мы жили бы в мире, и счастье царило бы над миром». Так писал Головин накануне приезда Боратынского — в другой книге («Esprit de l’économie politique» — «Дух политической экономии», 1843). Он рассматривал историю экономического развития стран в прямой связи с либеральными свободами.  Само собой, Яков Толстой не мог пропустить такую книгу. После его «сообщения» Головина призовут в Россию. Помятуя о судьбе Долгорукова, он откажется. Какое-то время он ещё будет находиться в подвешенном состоянии, но после книги о николаевской России участь его решена: в 1845 году его лишают дворянства, чинов, собственности и заочно приговаривают к каторге.  «У этого человека не было ни тени художественного такта, ни тени эстетической потребности, никакого научного запроса, никакого серьезного занятия. Его поэзия была обращена на него самого, он любил позировать, хранить apparence, привычки дурно воспитанного барича средней руки остались в нем на всю жизнь, спокойно сжились с кочевым фуражированием полуизгнанника и полубогемы». Так описывает Головина в «Былом и думах» Герцен. Человек радикальных взглядов, он относился к «дворянским либералом» полупрезрительно. Между тем Головин поплатился за «либерализм» не меньше Герцена, при том, что был куда хуже финансово защищён, чем автор «Былого и дум». И, добавим, уж лучше дворянская либеральность, чем социалистическая утопия Герцена, которая известно, чем для России закончилась. Не прошёл Головин и мимо книги «Россия в 1839 году». Он ввязался в дискуссию на предмет оценки деятельности Петра Первого. «Сегюр говорил, — пишет он, — что большие фигуры отбрасывают большие тени, и, следовательно, у великих людей должны быть большие недостатки». И далее: «Это парадокс: чем больше у человека недостатков, тем меньше он может претендовать на звание великого». Сравним со словами из очерка о Боратынском: «Люди, которые возвышаются над толпой, выделяются даже собственными ошибками и заблуждениями». Таков часто и был уровень рефлексии Ивана Гавриловича. Он прожил в эмиграции долгую жизнь, от безденежья часто ввязывался в авантюры. С приходом к власти Александра II испросил вернуть ему звание и возможность жить в России, получил его — но до родины так и не доехал. Ещё в 1844 году Анастасия Львовна написала статью, корректирующую многие утверждения Головина на счёт биографии её мужа. Но статья так и не вышла. Она была опубликована лишь в 1964 году норвежским славистом, автором книги о Боратынском — Гэйром Хьетсо.

ЭМИЛЬ ДЮПРЕ ДЕ СЕН-МОР (1772-1854) В ответной записке графине де Сиркур по поводу визита Боратынского (мы приводили её выше), поэт Альфред де Виньи сетовал, что с русского языка мало переводят поэзию. На тот момент наиболее представительной была, действительно, всего одна антология. И вышла она двадцать лет назад (1823). Её составителя, Эмиля Дюпре де Сен-Мора, в России знали как автора сатир, которые, по выражению Александра Тургенева, были «не без ума, но почти без таланта». Он провёл в России несколько лет на закате царствования Александра. Книга его очерков «Пустынник в России…»» вышла позже антологии. Она отчасти предвосхищала Кюстина в отношении к простому человеку (с его врождённым чувством справедливости, пишет Сен-Мор, щедрости и презрением к смерти). Сен-Мор не знал русского и переводил стихи для антологии с подстрочника. Петербуржские литераторы, в среде которых он вращался, поправляли его ошибки. В книгу попали в основном поэты старшего, состоявшегося ещё в XVIII веке, поколения, и поэты рубежа веков. Для обширных комментариев он пользовался книгой Николая Греча «Опыт краткой истории русской литературы». По словам Сен-Мора, он хотел показать разнообразие жанров, в которых работают русские: идиллия («Рыбаки» Гнедича), ода (Державин, «На смерть князя Мещерского»), сатира (Кантемир), баллада («Светлана» Жуковского), элегия («Умирающий Тасс» Батюшкова), песня (Денис Давыдов), басня (Крылов), драма («Дмитрий Донской» Озерова), послание (Василий Пушкин, Хвостов), эпиграмма (Василий Козлов), а также героический эпос, представленный «Россиадой» Хераскова. Не забыты Хемницер, Воейков, Бобров, Дмитриев. Из поэтов нового поколения представлен Пушкин-младший. «Его «Руслан и Людмила» отличается столь же ярким, сколь и богатым воображением, пикантными ситуациями, удачным сочетанием безрассудства и разума, жизнерадостности и здравомыслия, но прежде всего поэтическим колоритом и точностью языка, поразительными для столь юной музы». В целом Сен-Мор представляет русских поэтов как неоклассицистов, чудесным образом сумевших за 80 лет существования литературы в России возвести её на пик развития через подражание французам. Завершали книгу стихи самого Сен-Мора, причём себе он отвёл наибольшее количество страниц. В антологии нет Боратынского, как и вообще молодых романтиков. В 1820-1821-м годах, когда антология составляется, они только начинают.  Но имя Боратынского в книге всё-таки появляется. Он упомянут в предисловии, и здесь литературный контекст существенно расширяется. Мелькают имена не только Петрова, Муравьёва-Апостола, Мерзлякова, Карамзина, Шишкова, Шаликова или Шаховского. Но есть и Бестужев с Рылеевым и «Полярной звездой», и Вяземский, и Глинка, и Дельвиг. Сен-Мор показывает, что знает не только старую, но и новую русскую поэзию. «Господин Баратынский опубликовал в литературных журналах несколько сочинений, которые отличаются большой элегантностью стиля и богатым воображением», — пишет он. «Большой интерес вызывает и его поэма в четыреста-пятьсот стихов, которая должна вот-вот появится в печати». Речь идёт о поэме «Эда», чья слава, как видим, опережает себя.

Боратынский будет упомянут и в рецензии на антологию Сен-Мора, спустя несколько лет опубликованную в «Revue Encyclopédigue». Точнее, в дополнении к рецензии, вышедшем в следующем номере. Автор отклика — Эдмон-Жоашен Эро. Он упрекает составителя в незнании языка оригинала, что приводит к нивелированию поэтик русских авторов. Эро считает, что поэтов должен переводить только поэт, отказывая таким образом Сен-Мору в таланте. Эро обращается к новой российской поэзии. «Баратынский занял место в ряду замечательнейших поэтов романтической школы в России; и здесь это именование школы романтической должно быть истолковано в хорошую сторону. <…> Это последнее звание с полным основанием принадлежит молодому Пушкину, за которым Баратынский, кажется, весьма счастливо следует. По примеру того, кого мы назвали главою школы, Баратынский посвятил себя преимущественно элегии; но элегии двух поэтов не похожи между собой: у первого поэта элегия более мечтательна, у второго — более задумчива и уныла, и слог его отличается, может быть, большею силою…»[11].

КСАВЬЕ МАРМЬЕ (1809-1892) Более вдумчивую критику даст стихам Боратынского другой французский критик — писатель-филолог и путешественник Ксавье Мармье. В 1843 году выходит его книга «Lettres sur la Russie, la Finlande et la Pologne» («Письма о России, Финляндии и Польше»). Возможно, Мармье не столь пристрастен, как Кюстин, но книга его полна объективных оценок и тоже запрещена в России. Противоречивые выводы писателей схожи. Великая империя изъедена коррупцией, пишет Мармье, она колосс на глиняных ногах. Чтобы предотвратить восстание двадцати миллионов рабов, нужны реформы. При благоприятных общественных условиях человеческий потенциал сделает эту страну одной из первых в Европе. В книге есть и другая интонация, саркастичного наблюдателя над кафкианской повседневностью: «Работа полиции напоминает вращение шестеренок под эмалевым циферблатом часов; доподлинно известно, что шестеренки исправно крутятся, заключенные в круглый корпус; мы не видим их движений и порой можем даже подумать, что часы остановились, но в один роковой день они бьют, и господин, которого вы видели множество раз — он неторопливо прогуливался по Невскому проспекту или читал с серьезным видом газету в кафе Беранже — чрезвычайно вежливо попросит вас уехать в течение 24 часов в случае, если вы иностранец, а если вы российский подданный, то пригласит вас подняться в кибитку, что увезет вас за Урал, в Сибирь, которая, говорят, очень красива». Тогда же в «Revue de Paris» публикуется работа «Du Mouvement littéraire en Russie» («О развитии литературы в России») — ни что иное, как глава из «Писем», посвящённая литературе. Автор ведёт её историю от времён русских князей к Петру Первому, далее через эпоху Елизаветы и Ломоносова к реформам Карамзина — и в «наши дни». Подход Мармье ближе к научному, чем у Сен-Мора. Упоминаются среди прочих Гоголь, Грибоедов, Вяземский, Плетнёв. Вот что пишет Мармье о Боратынском: «В новых стихах Баратынский обнаруживает дух изысканный и тонкий, и талант к анализу и наблюдениям. Ему прекрасно удаётся облечь метафизическую или абстрактную идею в самую элегантную поэтическую форму. Его талант не так разнообразен, не так гибок и обилен, как у Пушкина, но в своих одах, песнях и элегиях он не раз выражал те помыслы души, которые так волнуют и влекут читателя». Отметим это выражение, «pensées de l’ame». Это и мысли души, и наболевшее на душе, и душевные помыслы, и мысли о душе. Как точно подходит к стихам Боратынского.

И всё-таки имя Боратынского мало что говорит местным поэтам. Рекомендуя Боратынского французам, Сиркуры не зря советуют ему сделать автопереводы. У нас есть несколько таких стихотворений, в основном из книги «Сумерки» («Рифма», «Последний поэт», «Все мысль да мысль!...» и др.). Перевёл он и два стихотворения Анастасии Львовне — «Своенравное прозванье...» и «Когда, дитя и страсти и сомненья...». Неизвестно точно, кто отбирал стихи и все ли переводил сам Евгений Абрамович. То, что из двадцати одного текста два посвящены жене, говорит о том, что Анастасия Львовна могла принимать участие в проекте. Так или иначе, стихи представлены в основном «понятийные», рассудочные. В них меньше примет конкретного времени и места, или особенностей употребления языка. Меньше того, что может потеряться в переводе. Европейским поэтам он представляет себя европейской стороной, «мысленной» — ведь в основе современной французской поэзии лежит аналитика душевных движений. Те самые «pensées de l’ame», отмеченные Мармье.

Мы уже не раз говорили, что в поэзию Боратынского многое переплавлено из французов — как классицистов (Легуве, Лагарп, де Ла Фар), так и поэтов предромантического рубежа веков (Мильвуа, Парни, Шенье). Можно сказать, в парижских переводах он возвращает, что взял. Замечательный пример — автоперевод стихотворения «Предрассудок». Образы и мысли Шатобриана (руины и время, память и забвение) — Шатобриана, которым Боратынский увлекался в юности и даже публиковал переводы из его «Гения христианства» — эти образы и мысли, оригинально пересобранные в «Предрассудке» на русском — во французском варианте как бы возвращаются к источнику (по выражению Игоря Пильщикова, к «прототексту»[12]). Текстуальные совпадения подтверждают, насколько свободно Боратынский чувствовал себя во французской литературе и как органично пересобирал и обогащал её в русской. Боратынский переводит себя прозой — или, как мы сказали бы сегодня, верлибром. В стихотворении «Всегда и в пурпуре и в злате…» есть строчка «И твой закат пышней, чем день!». На французском он звучит как «…et ton crépuscule a plus de feu que leur froide aurore» — что в обратном переводе значит «…и в твоих сумерках больше огня, чем в их холодном рассвете». Сравним два «оригинала». Кажется, Боратынский не столько переводит, сколько пишет новое стихотворение. Причём так, как если бы его сочинял французский поэт. То, что делает даже самые «французские» стихи Боратынского фактом русской литературы — ёмкость, образность, звучность, многозначность, лиризм — в переводах меркнет. Наверное, подобная стратегия Боратынского вполне сознательна. Мысль — единственное, что можно передать в переводе с точностью.

Вспомним ещё раз фразу Мармье о Боратынском: «Ему прекрасно удаётся облечь метафизическую или абстрактную идею в самую элегантную поэтическую форму». Но что такое «метафизическая идея»? О чём говорит Пушкин, когда он говорит (1830) о переводе «Адольфа» Констана, что «перо князя Вяземского победило трудность метафизического языка»? «Метафизикой, по-видимому, следует понимать то, что мы бы назвали диалектикой страстей», — предполагает Борис Томашевский. Тогда победа в том, что переводчик сумел найти для «метафизической идеи» русский «метафизический язык», сохраняя при этом светский, возвышенный тон. То же можно сказать о поэзии Боратынского. Вот как он откликается на работу Вяземского: «Для меня чрезвычайно любопытен перевод светского, метафизического, тонко чувственного "Адольфа” на наш необработанный язык…». Поэзия Боратынского представляет собой образец подобной обработки. Созданием «метафизического языка» русской поэзии мы обязаны во многом ему. Речь не только о «диалектике страстей» и психологии любви, о которых Боратынский много писал в 20-х. Обогащённый германской премудростью, он постепенно уходит от французской «метафизики» страстей. Судя по книге «Сумерки», поэт находит «самую элегантную поэтическую форму» и для «метафизики» абстрактных идей: человека и природы, цивилизации и времени, чувства и разума.

Отчётливее и громче тема стоического пессимизм звучала в поэмах Альфреда де Виньи. Как и Боратынского, его часто называли поэтом мысли. Если можно представить реинкарнацию Евгения Абрамовича, во Франции он мог бы родиться этим поэтом. У Виньи был давний опыт общения с русскими. Он часто бывал у Сиркуров, или переписывался. Собственно, фраза о Боратынском и «милых варварах» («chers barbares») звучит в конце письма, в котором Виньи с горькой иронией рассказывает Анастасии Семёновне о том, что кресло в Академии снова досталось другому. Он благодарит графиню за поддержку и обещает, что «Si l'on m'y donne seulement un tabouret, soyez sûre d'y avoir un canapé de ma main» — «Если мне пожалуют хотя бы табурет, будьте уверены, я поставлю рядом для вас канапе». А потом идёт абзац о Боратынском. Но когда они виделись и чем визит закончился? Свидетельств не осталось. Были и другие совпадения. По странному стечению обстоятельств Виньи провёл детство в одном пансионе с будущими «декабристами» Сергеем и Матвеем Муравьёвыми-Апостолами. В годы Июльской монархии он был частым гостем в салоне Ансело и, скорее всего, читал его книгу «Шесть месяцев в России», а там был «Череп» Боратынского. Читал он Кюстина, читал и Николая Тургенева. Вскоре после визита поэта он будет увлечён «русской темой». На балу в Париже он познакомится с графиней Коссаковской, сестрой жены Сергея Трубецкого, и мужем самой Коссаковской, польским дипломатом. История жен декабристов, последовавших за мужьями в ссылку, знакома Виньи по книге Кюстина. Но из первых уст она поражает его настолько, что он пишет поэму «Ванда». Главная русская тема подзвученна польским вопросом. Безжалостность царя к «декабристам» неизбежно проецируется на ситуацию с Варшавским восстанием. Сострадание к несчастным сплавляется с размышлением о деспотизме. Уничтожая заступников за народ, власть остаётся с народом тет-а-тет, говорит Виньи. Финальная битва двух Титанов неизбежна; «декабристы» погибают «во глубине сибирских руд», но в глуши рабства народ уже точит топор; а царь гарцует над страной, размахивая другим топором, которым Пётр боярам головы рубил. Человек и общество, свобода и тирания, цивилизация и варварство, дух и материя, вера и безверие — в подобных вопросах Боратынский схож с Виньи, хотя он менее «социален», менее рационален. Там, где Виньи пишет сотни строк, русскому достаточно всего нескольких образов. Да, обретая свободу, человеческий дух преодолевает «мятежные вопросы». Но у Виньи меньше того, что эту свободу у Боратынского направляет — меньше любви, меньше надежды.

Сиркуры убеждают Боратынского опубликовать автопереводы во Франции, но поэт отказывается. Ближе к весне 1844 года в его письмах звучит взволнованное предчувствие будущего. Впереди Италия. Его уже как бы нет здесь. Франция пройденный этап, возвращаться к «маркизу» нет смысла. Ему не терпится в дорогу. Автопереводами он словно прощается с собственным прошлым. Вероятно, он давно знает, что его путь в поэзии расходится с французским, поэтому не слишком огрочён невниманием местных стихотворцев. Пребывание во Франции только подтверждает его наитие. Достаточно сказать, что одновременно с Боратынским по улицам Парижа бродит Бодлер, в «Цветах зла» которого психология страстей истончится до метафизики неврозов и комплексов. Французская поэзия на своём теперешнем, итоговом для романтизма пике, выражает себя у Виньи в стоическом пессимизме. Схожее чувство ещё могло быть созвучно Боратынскому, если вспомнить его «Осень» или «Последнего поэта». Но дальше? Судя по стихам Боратынского, которые он напишет по пути в Италию, и которые станут его последними стихами, он видел перед собой совсем другую дорогу.  

«Поздравляю вас, любезные друзья, с новым годом, обнимаю вас, ваших и наших ребятишек; желаю вам его лучше парижского, который не что иное, как привидение прошлого, в морщинах и праздничном платье. Поздравляю вас с будущим, ибо у нас его больше, чем где-либо; поздравляю вас с нашими степями, ибо это простор, который ничем не заменят здешние науки; поздравляю вас с нашей зимой, ибо она бодра и блистательна и красноречием мороза зовет нас к движению лучше здешних ораторов; поздравляю вас с тем, что мы в самом деле моложе 12-ю днями других народов и посему переживем их, может быть, 12-ю столетьями».

Боратынский — Путятам в Петербург, конец декабря 1843 года.

 



[1] Глава из книги «Пироскаф: Евгений Боратынский в зеркалах эпохи». Книга выходит в 2026 году в «Редакции Елены Шубиной» (Издательство «АСТ») в серии «ЖИЛ: Жизнь известных людей».


[2] Ср. с высказыванием Бальзака в «Письме о Киеве»: «Что же касается Франции, то умные люди не могут не скорбеть о духе неповиновения, царящем сегодня в нашей стране; точно так же, как и поляки, французы всё подвергают обсуждению, всё отрицают и страдают великой непоследовательностью в мыслях; каждый француз желает стать существом высшего порядка, подобно тому как при империи каждый желал стать полковником; каждый создает собственную систему, чтобы иметь повод для мятежа».


[3] А.И. Тургенев. Хроника русского. Дневники (1825—1826 гг.) — М.: Наука, 1964.


[4] «В первые годы своей парижской жизни Сазонов встретился с одной богатой вдовой, с нею он еще больше втянулся в пышную жизнь. Она уехала в Россию, оставив ему на воспитание их дочь и большие деньги. Вдова не успела доехать до Петрополя, как уже ее заменила дебелая итальянка, с голосом, перед которым еще раз пали бы стены иерихонские».


[5] Подробнее см. Е. О. Ларионова. Курс лекций Адама Мицкевича в COLLÈGE DE FRANCE: «Русская идея» в зеркале польского мессианизма». В кн. К истории идей на Западе: «Русская идея». — СПб.: Издательство Пушкинского Дома, Издательский дом «Петрополис», 2010.


[6] Пер. с польского Анатолия Якобсона


[7] Здесь и далее переводы Н. М. Сперанской из книги: Франсуа Ансело. Шесть месяцев в России. — М.: НЛО, 2001.


[8] См. подробнее: В.А. Мильчина. Несколько слов о маркизе де Кюстине, его книге

и ее первых русских читателях. В книге: Астольф де Кюстин. Россия в 1839 году.

— СПб.: Азбука, 2020.


[9] Перевод А.Бодровой.


[10] Здесь и далее, кроме отдельно оговоренного, перевод автора.


[11] Перевод А.Бодровой.


[12] Подробнее об автопереводах см. Pilshchikov I. Baratynsky’s Russian-French SelfTranslations (On the Problem of Invariant Reconstruction) // Essays in Poetics. 1992. Vol. 17. № 2.