Говорят, русскому человеку свобода ни к чему, рабство у него в крови. А ведь сразу после отмены цензуры появилось целое поколение. «Не поротое», как говорили люди старшего возраста, как будто в привычке к унижению есть какая-то выгода. Не советское, сказал бы я. Свободное.
Век российской свободы был коротким, поскольку дарёным. Но за это время успело, повторяю, появиться поколение свободных писателей. В литературе черты этого поколения воплотил для меня Дима Бавильский. Он начинал со стихов, но одно дело любить стихи, другое — быть поэтом, и он перешёл к прозе. А любовь сохранил как читатель и критик, всегда тонко и глубоко понимавший стихи. Он дебютировал в короткий период российского постмодернизма и любил ввернуть термин из этой области. Но дело было не в терминах, а в том, что «французскую оптику» он применял к русской традиции.
Его газетные обзоры и критики имели суровую подпись: г.Челябинск. По тексту создавалось ощущение, что с Урала кое-что и в литературе, и в театре, виднее. Его долгие отлучки из столицы на родину я объясняю ещё и этим: необходимостью дистанции. Сколько в те годы было разговоров, что художественная проза должна быть увлекательной, держать сюжет. Что это элементарная вежливость писателя. А Бавильский взял и написал «Едоки картофеля» — роман по канонам, которые отстаивал. Да, эта увлекательность позже выродилась в бульвар, но всё-таки были написаны и захватывающие, настоящие вещи.
«Едоков» перевёл и выпустил «Галлимар». Темы, которые Бавильский исследовал, часто выходили за рамки привычных. И всё-таки он оставался критиком. Сражался в статьях, когда все уже рукой махнули: что с ними спорить. А он, как гуманист, верил, что и дурака можно сдвинуть с мёртвой точки. Его мышление имело стойкую, почти маниакальную потребность в новых смыслах. Он постоянно расширял свою вселенную, постоянно. Форма его рефлексий над Прустом или симфониями Брукнера — или Малера — не имеет у нас аналогов. Даже музыка превращается у Бавильского в текст. Когда вышла его книга «До востребования. Беседы с современными композиторами», я понял, что совсем не знаю моего товарища. Что за то время, пока мы не виделись, он настолько погрузился в классическую музыку, что написал настоящее исследование. И не в академической форме, а в форме диалогов: обсуждения шедевров с теми, кто им наследует. Настоящая находка для меломана, когда, прочитав абзац, ты идёшь к проигрывателю, чтобы сравнить ощущения.
Бавильский был Автором с большой буквы, поскольку отвечал за каждое написанное им слово. За каждым его словом была большая продуманная работа мысли. Но он делал Автором и читателя. Потому что его рефлексии имели одно, очень важное свойство: они пробуждали твои собственные мысли. Даже если он заблуждался, энергия заблуждения была таковой, что хотелось спорить, уточнять, додумывать. Огромное количество им написанного — это послание «до востребования». В будущее, просто читатель всегда отстаёт от первопроходцев.
Было дело, я составлял серию «Русский нон-фикшн», и Бавильский дал свою Венецию: «Музей воды». Больше всего его заводили именно такие интеллектуальные проекты. Вот когда у него по-настоящему загорались глаза. Книга вышла, впечатления ценителя искусства соседствовали с твитами в реальном времени, таков был метод — охватить максимально полно. Отсюда его плодовитость в сетях — как первый этап обработки материала. Любое новаторство требует доводки, и как опытный автор он со вздохом принимал редакторские правки.
А потом была итальянская книга «Желание быть городом», в котором искусство Италии царствовало уже безраздельно. Это и была настоящая свобода, когда ты сам выбираешь, какой традиции наследовать. Он выбрал Павла Муратова и написал свой, новый итальянский роман русского европейца, аккуратно собирая образ Италии начиная с почтовых марок из детства.
Думаю, Дима пользовался обретённой свободой ещё и как инструментом гуманизации человека и общества — через рефлексию над высшими формами проявления Человека в людях. Или, как он говорил, как способ для «правильно сгущающейся человечности». И, конечно, события последнего времени действовали на него, гуманиста и просветителя, угнетающе.
Он долгое время жил по одному и тому же графику — полгода в Москве на Соколе, полгода в Чердачинске. Именно так он называл родной город, превратив его в романах в уральский Макондо. К моему удивлению, всегда путешествовал на поезде. Обратной стороной его интеллектуального бодрствования в искусстве был интерес, даже страсть к метафизике быта, простейшим проявлениям человека в отношении к себе и другому. Замкнутое пространство купе предоставляло ему, как писателю, прекрасный материал для наблюдения.
Последние годы он все больше замыкался, уходил в себя. Я переживал, что ему одиноко и пытался вытащить «в свет». Однажды он согласился и пришел на крышу дома Нирнзее, где мы выпивали в компании совсем ещё начинающих. Он сидел, устало смотрел, молчал. «Что?» — Спросил я. «Да не интересно всё это, Глебушка», — честно ответил он. И я его понимаю. Если не пить и не курить, «шум зелёного подлеска» действительно скучен. Он не порождает смысла. А Бавильский без этого не мог и шёл домой.
…Помню, давным-давно, ещё в прошлом, наверное, веке — мы летели с ним в Чердачинск на юбилей театра, в котором он работал завлитом. Перед взлётом он неожиданно спросил меня: давай договоримся? О чем, не понял я. О том, что тот, кто останется, напишет некролог. Я подумал, как странно, ведь в самолётах погибают все. Но он имел в виду далёкое-далёкое будущее.
И вот оно наступило.