Астольф де Кюстин умел не только по-писательски угадывать суть вещей, он давал ей нравственную оценку. Ярко, афористично, в духе писателей-моралистов XVIII века. «Россия — это царство фасадов», «Россия — страна, где великие дела творятся ради жалких результатов», «У русских есть названия для всех вещей, но нет самих вещей», «Русское правительство — абсолютная монархия, ограниченная убийством», «Те, кто живет в страхе, рано начинают лгать самим себе», «…еще с большим изумлением и ужасом я вижу, как заразительно безумие тирана и как легко вслед за монархом теряют разум его подданные; жертвы становятся старательными пособниками своих палачей» и так далее. Почти вся книга (четыре тома) была «заряжена» подобным образом. Кюстин буквально во всём видел то, что искал. Если его взгляд и «отдыхал», то лишь изредка, как, например, на Макарьевской ярмарке или в деревнях. В остальном «Россия в 1839 году» напоминала диагноз. Кюстин исследовал метастазы деспотизма, проникнувшие почти во все сферы российской жизни. Описывая то, насколько чудовищные формы принимает и светская, и бытовая повседневность, поражённая опухолью, он не слишком скрывал эмоции. Его подлинная взволнованность хорошо слышна в книге. За каждой фразой чувствовалась личная драма. Она во многом определяла специфику писательской оптики[1].
Напомним, что Кюстин принадлежал к знатному аристократическому роду. Его дед был военным, выбрал сторону революции, успешно воевал за республику, что, впрочем, не спасло ни его, ни сына (отца писателя) от гильотины. Для революции они оставались «из бывших», для аристократии — перебежчиками. Мать будущего писателя чудом спаслась от эшафота. Она одна воспитывала сына. К республиканским ценностям революции никто из них не испытывал ничего, кроме страха и презрения. Однако и в среде аристократии де Кюстин не чувствовал себя в своей тарелке. Его нетрадиционные наклонности остались бы в приватной сфере, если бы не один мрачный инцидент, преданный огласке в самом отвратительном виде. В аристократических салонах на него смотрели косо. Зато распахнулись двери гостиных, где собирались люди творческие. Так рождался де Кюстин-писатель. К моменту поездки в Россию он был автором небезуспешного травелога об Испании. Ему, как и вообще аристократам того времени, Россия виделась образцом идеальной монархии. Наоборот, республиканцы, и особенно после Варшавского восстания, усматривали в России «северную угрозу». С другой стороны, творческие люди, вдохновлённые заклинаниями Мицкевича, искали в славянах «духовные ценности», способные излечить Францию. Книга могла бы разрешить данное противоречие. Но, «выстрелив», она ещё больше запутала дело.
Имевший целью подтвердить идеал монархии, де Кюстин избавился от него сам и предлагал избавиться другим. В его книге звучал не панегирик, а приговор абсолютной власти, а также её Церкви, а вместе и всему Сен-Жерменскому предместью, одержимому монархизмом и религиозностью. Идеи Мицкевича меркли перед книгой Кюстина или требовали новой интерпретации. Россия представала монстром, который возводит «фасады» на человеческой крови. Но было в книге одно затруднение, которое не позволяло ни тогда, ни теперь сделать читателю окончательный вывод. Да, в характере автора имелась черта хорошо видеть тёмную сторону, недаром он узнавал себя в «Рене» Шатобриана. «Я замечаю только обратную сторону медали», признавался Кюстин. «Все кругом кажется мне политым кровью». Однако там, где речь заходила о русских людях, особенно низкого сословия, в словах писателя звучало сочувствие и даже восхищение. Как в деспотичной России из поколения в поколение рождается столько талантливых, терпеливых, трудолюбивых, отважных, добрых и великодушных людей? Здесь книга как бы противоречила сама себе. Короче и ярче парадокс Кюстина выразит московский почт-директор А. Я. Булгаков. «И черт его знает, какое его истинное заключение, — заметит он, — то мы первый народ в мире, то мы самый гнуснейший!».
И всё-таки «клеветы» встревожат высшие инстанции. Тайная переписка между крупнейшими российскими чиновниками (Нессельроде, Блудов, Уваров, Дубельт) — а также деятельный энтузиазм Якова Толстого, готового быстро состряпать большое опровержение — показывает, что ситуация была серьёзной, и во многом оттого, что она была патовой. Если книга — «гнусная инсинуация», стоит ли вступать в споры? Если же принять вызов, не будет ли это подтверждением, что Кюстин прав? Да и что такого он написал, чего бы мы сами не знали, заметит Бенкендорф? И всё-таки война начинается. Большое опровержение, во-первых, сочинит верноподданнейший Николай Греч. Но выстроено оно будет в основном на придирках к ошибкам маркиза в мелочах и деталях. А, во-вторых, нужно было соскочить с мысли на личность, скомпрометировать автора. По идее Толстого, сделать это несложно, поскольку в Париже Кюстин «пользуется отвратительной репутацией, ибо предается мерзкому пороку и в хорошем обществе его не принимают...». Перевозбуждённые чиновники даже планируют заказать опровержение французу — Бальзаку! правда, безуспешно. Но оригинальнее всех инициатива, поступившая в III отделение всё от того же Толстого. Перед нами отличный образец контрпропаганды: «Славную книгу мог бы сейчас написать о Франции кто-нибудь из русских, в отместку за книгу о России маркиза де Кюстина: стоило бы только перечислить все обвинения, которыми осыпают друг друга различные партии; стоило бы только воспроизвести все то, что высказывается в печати о непорядках, безнравственности, корыстолюбии, недобросовестности и даже бесчеловечности французов! И действительно, никогда, быть может, не совершалось столько преступлений, сколько их совершается с некоторых пор в городе, именуемом ими столицей культурного мира, да и вообще по всей Франции, впавшей в ту глубочайшую развращенность, которая ежедневно сказывается в ужасающих, приводящих в содрогание преступлениях...». Но пример Кюстина выглядит более убедительным. Лучше бесконечные дебаты в парламенте, корыстолюбие, разврат и недобросовестность — чем то, что писатель увидел в России. Ибо, как сказал поэт другого века, «…ворюга мне милей, чем кровопийца».
[1] См. подробнее: В.А. Мильчина. Несколько слов о маркизе де Кюстине, его книге и ее первых русских читателях. В книге: Астольф де Кюстин. Россия в 1839 году. — СПб.: Азбука, 2020.