«Его приняли как общепризнанную знаменитость, и, судя по тому, что пишут мне некоторые дамы, он имел большой успех, или, если повторить дословно их выражение, колоссальный успех любезного человека». Так резюмировала поездку мужа Анастасия Львовна. Сам Боратынский о «любезности» петербуржского общества скажет иначе: «Полная непринужденность и учтивость, обратившиеся в нравственное чувство». То есть самоуважение и — как следствие — уважение к другому, кем бы он ни был. «В Москве об этом и понятия не имеют», — добавляет он. В том же феврале в газете «Московские ведомости» сообщается о предстоящей поездке семейства Боратынских заграницу. Не Крым и Одесса — теперь воображение поэта устремляется в Германию, Англию, Францию, Италию. Видимо, на него, жену и старших детей уже получены паспорта, раз объявление выходит. Но планы снова переменяются. В июле 1840 года дотла сгорает казанская деревня Боратынских, все 34 избы. Запас зерна, с продажи которого семейство поэта собиралось в путешествие, уходит на прокорм крестьян-погорельцев и посев. «Поэтому все наши планы пошли прахом», — пишет поэт матери в Мару. Жить Евгению Абрамовичу остаётся ровно четыре года.
* * *
Всё мысль да мысль!.. Художник бедный слова!
О жрец ее! тебе забвенья нет;
Всё тут да тут и человек, и свет,
И смерть, и жизнь, и правда без покрова.
Резец, клавир, кисть! счастлив, кто влеком
К ним, чувственным, за грань их не ступая!
Есть хмель ему на празднике мирском!
Но пред тобой, как пред нагим мечом,
Мысль, острый луч, бледнеет жизнь земная.
В таком виде стихотворение было опубликовано в XVIII томе пушкинского журнала «Современник» за 1840 год. Оно вышло без названия и разместилось на последних страницах, практически заключая и раздел поэзии, и сам журнал, в котором на 253 страницы только девятнадцать отводилось поэзии. Подборка имела общий заголовок «Антологические стихотворения», что настраивало читателя на отвлечённые размышления о жизни, смерти, искусстве и судьбе в духе античной классики малых форм. Однако в творческой судьбе Боратынского это стихотворение звучит настоящей исповедью, тактично закамуфлированной автором под «антологию». Попробуем понять, какую мысль поэтизирует Боратынский. Какие черты обретает интеллектуальный манифест поэта, преображённый поэтическими образами.
То, что Боратынский поэт мысли, мы не раз показывали. Но что такое быть поэтом мысли? Как вообще поэзия может с ней сочетаться? Лирический герой стихотворения («художник слова») обречён мыслить. Таков приговор, оглашённый в первой строке. Однажды рождённая, мысль подчиняет себе, делает поэта жрецом, обречённым на вечное служение. Мысль универсальна и охватывает все сферы человеческого бытия, причём в полноте его крайностей («человек» — «свет», то есть общество, «смерть — жизнь», «правда» — «покров», то есть ложь). Лирический герой стихотворения — мученик мысли, ведь запретить себе мыслить человек не может. Он открыто завидует тем родам искусства, в которых художник испытывает чистые эмоции («Резец, клавир, кисть!»). Ведь эстетика дарует пусть временное, но забвение в красоте чувственных форм. Счастлив тот, кто способен творить, не ступая за грань первичных ощущений и форм. Такова живопись, музыка, скульпура. Можно обойтись без прямой мысли и в поэзии, не такова ли модель Батюшкова и Пушкина с их апофеозом мечты и воображения? И награда таким художникам — хмель на мирском празднике. Беззаботные радости чистого вдохновения, и восторги публики. Однако поэту мысли «забвенья нет». Блаженное, младенческое забытие в красках или в звуках — не его удел. Перед мыслью «бледнеет жизнь земная». Она предстаёт в голом виде последних, крайних истин. Такой, какая есть. И эти истины, мы помним, безутешны. Казалось бы, где здесь поэзия? В чём, повторимся, она выражает себя применительно к мышлению? Ответ прост, надо элементарно вслушаться в себя. Точнее, в тот отклик, которое вызывает стихотворение. Спросим себя, торжествует ли поэт? Вряд ли, ведь он называет себя «бедным». Первая фраза звучит как вздох или стон безысходности. Всё мысль да мысль… Но уничижаем ли поэт её бременем? Нимало, ведь в его руках то, перед чем бледнеет сама земная жизнь. То, что недоступно другим. Мысль-меч, мысль-луч — музыка! И возникает она не по прихоти автора. А потому что поэзия показывает мысль как бы с двух сторон. Не логика является предметом поэзии мысли, а её, мысли, неоднозначность. Двойственность. Амбивалентность. То, что подобно обоюдоострому мечу. Мысль и дарует, и отнимает. И поднимает, и обрушивает. Показать подобную динамику в её единстве может только поэзия. Перед нами снова движение маятника. Который в своей амплитуде соединяет крайности. Размышление способно описать и понять эти крайности отдельно. Но выразить их живое, динамическое единство? Может только поэзия мысли. Она схватывает устройство мироздания в активном тождестве его крайностей. В борении сил его универсума. В постоянном волнении. В затухающем и возгорающемся гераклитовом огне, если угодно. И внешнее доказательство этому есть, оно в самом языке, который вдруг начинает звучать как музыка. Та самая музыка, или огонь, что «прежде всех вещей».
Но — как мы уже говорили — Боратынский часто мыслит «двойчатками». И вот здесь он снова как бы случайно дополняет одно стихотвоение другим, комментируя его таким образом, просто в другом регистре. Таким стихотворением в «Современнике» выступает самое первое в разделе. Оно безымянно и тоже написано в антологическом духе. В книге «Сумерки» (1842) Боратынский озаглавит его «Мудрецу» — в отличие от первого, которое так и останется безымянным. Думается, теперь, сопоставляя два текста, читаталь сам убедится в том, что именно хотел сказать поэт.
* * *
Тщетно меж бурною жизнью и хладною смертью, философ,
Хочешь ты пристань найти, имя даёшь ей: покой.
Нам, из ничтожества вызванным творчества словом тревожным,
Жизнь для волненья дана: жизнь и волненье одно.
Тот, кого миновали общие смуты, заботу
Сам вымышляет себе: лиру, палитру, резец;
Мира невежда, младенец, как будто закон его чуя,
Первым стенаньем качать нудит свою колыбель!