Центрами идейного притяжения конца 20-х годов были не только журналы и альманахи, очевидно ограниченные цензурой и вкусом издателя, но и светские салоны. Неподцензурные и неангажированные в силу их «домашности», они привлекали литераторов самых разных взглядов. Главными героями в салонах часто были хозяйки — умные, красивые, образованные, а иногда и художественно одарённые женщины. Одним из таких салонов стал дом княгини Зинаиды Волконской на Тверской улице, 14 — тот самый, в котором впоследствии расположился магазин «Елисеевский». Как мы помним, в жизни Боратынского уже случались хозяйки салонов. Но в отличие от Пономарёвой (или Закревской), использовавших за неимением образования или таланта лишь эротический импульс, княгиня Волконская, хотя и не утратила внешнего блеска, давно перешла возраст прямого обольщения. Она писала стихи и прозу. Свою родословную она вела от Рюрика и даже сочинила сагу «Сказание об Ольге», недвусмысленно указывая на преемственность женских образов. Рождённая в Италии, она провела юность в «полуденной стране». В доме её постоянно «вились» итальянцы. Она была хороша в оперных ариях. При первом появлении в салоне Пушкина Волконская исполнила романс на его байроническую элегию «Погасло дневное светило…». Вяземский вспоминал, что Пушкиу «краска бросилась в лицо» от удовольсивия. Зная, однако, нелюбовь поэта к нарочитым знакам внимания на публике, можно предположить, что он покраснел от раздражения. В общем, Волконская рассчитывала не только на статус светской львицы, но и на статус художника, творца — как и те, кто посещал её собрания. Так что посетителям подчас приходилось решать сложную задачу, поклоняться (или «кадить») одновременно и Венере, и Аполлону. И не перепутать одну с другим.
Маленькая война эпиграмм, которая случилась в пору активного соучастия Пушкина и Боратынского в литературной жизни Москвы покажет нам эту жизнь сквозь призму одного эпизода в салоне Волконской. И тут нам снова придётся вспомнить автора «Тавриды»: поэта Алексея Муравьёва:
Убог умом, но не убог задором,
Блестящий Феб, священный идол твой
Он повредил: попачкал мерным вздором
Его потом и восхищен собой.
Чему же рад нахальный хвастунишка?
Скажи ему, правдивый Аполлон,
Что твой кумир разбил он, как мальчишка,
И, как щенок, его загадил он.
Дом Волконской был буквально нашпигован предметами высокого искусства. Была среди картин и антиков и гипсовая скульптура Аполлона. Имея склонность к «свежим юношам» (а Мураьёв был юн, росл и белокур) — Волконская заинтересовалась молодым поэтом, который в начале 1827 года — через «любомудров» — стал вхож в дом княгини.
Тогда-то и случился казус.
Надо сказать, что рука Аполлона была отломлена Муравьёвым совершенно случайно, без умысла. И дело бы тем и кончилось, если бы самонадеянный поэт не поспешил исписать богову длань стихотворным экспромтом. Этот «жест» вызвал раздражение Боратынского, а затем и Пушкина. Чаша терпения здесь как бы переполнялась и расплёскивалась. Дело в том, что Муравьёв — видимо, по причине скромного ума и гипертрофированного самолюбия — отводил себе в поэзии роль далеко нескромную. Он был убеждён в собственной избранности и неизбежности будущей славы. Приступив к поэме («Потоп»), он говорил в дневнике прямо: «По моему мнению, это лучшее из моих творений, но немногие поймут сей исполинский замысел!». Стихи его, действительно, демонстрировали «величие замысла», но его катастрофически не хватало, чтобы «вытянуть» напористую дисгармоию сравнений и образов. Даже такой поэт прошлого как Семён Сергеевич Бобров на фоне Муравьёва выглядел настоящим визионером. Однако яркость и напористость стиха была в Москве отмечена ободряюще — теми же Боратынским, Вяземским и Пушкиным. А потом дело свернуло на другую сторону. Муравьёва взяли «на щит» «любомудры». Им хотелось видеть в незрелой невнятице мыслей высокую натурфилософскую интуицию. С одной стороны, ситуация вроде бы немудрёная — мы и сегодня часто видим, как малоталантливое, но актуальное по «повестке» сочинение силой втаскивают на Парнас. Однако «Московский вестник» объявлял стихи Муравьёва чуть ли не новым откровением, и даже Волконская, пленённая страстным «каждением» «свежего юноши», оказывала ему щедрые покровительства. И перехваленного поэта, чьи стихи не обещали ничего наверное — а в его лице и «любомудров» — было решено осадить. Второй эпиграммой, «добивавшей» Муравьёва, была эпиграмма Пушкина. «Прикрывалась» она подзаголовком «(Из Антологии)»:
Лук звенит, стрела трепещет,
И клубясь, издох Пифон;
И твой лик победой блещет,
Бельведерский Аполлон!
Кто ж вступился за Пифона,
Кто разбил твой истукан?
Ты, соперник Аполлона,
Бельведерский Митрофан.
Публикацию эпиграммы Пушкин лоббировал в журнале «любомудров». Позиция была принципиальной — «Московский вестник», с которым Пушкин вроде бы заключил «сделку», и его издатель Михаил Погодин глухо противились его журнальной политике. А ситуация с Муравьёвым была хорошим поводом напомнить свои эстетические (и этические) принципы. «Именно этот разрыв между реальными поэтическими заслугами и искусственно раздуваемой репутацией молодого поэта, которой он уже начинал кичиться, и определил, нужно думать, совершенно необычную резкость и даже грубость эпиграммы Баратынского. — Пишет Вадим Вацуро. — Семантические же ее акценты («убог умом, но не убог задором», «нахальный хвастунишка») как бы имплицировали емкий пушкинский образ «Бельведерского Митрофана» — самодовольного невежды на социальных высотах»[1].
Стоит отметить, что Муравьёву не хватило соображения даже на то, чтобы понять причину: а за что ополчились на него старшие товарищи? И он не нашёл ничего лучшего, чем ответить грубой эпиграммой на «Хлопушкина»:
Как не злиться Митрофану?
Аполлон обидел нас:
Посадил он обезьяну
В первом месте на Парнас.
Впоследствии отношения поэтов совершенно выровнялись, и не без доброй, хотя и ироничной воли Пушкина. Механизм, о котором пойдёт речь, сработал. Посредником выступил московский приятель Пушкина — Соболевский, как бы между делом объяснивший Муравьёву причины внезапного пушкинского «недоброжелательства». Нам известно об этом объяснении из мемуаров самого Алексея Николаевича. Вот что сказал ему Соболевский: «…у Пушкина всегда была страсть выпытывать будущее, и он обращался ко всякого рода гадальщицам. Одна из них предсказала ему, что он должен остерегаться высокого белокурого человека, от которого придет ему смерть. Пушкин довольно суеверен, и потому как только случай сведет его с человеком, имеющим сии наружные свойства, ему сейчас приходит на мысль испытать: не это ли роковой человек? Он даже старается раздражить его, чтобы скорее искусить свою судьбу. Так случилось и с вами, хотя Пушкин к вам очень расположен».
Насколько Муравьёв был взволнован подобной причиной, видно по его поздним мемуарам. «Не странно ли, — вспоминает он спустя десятилетия, — что предсказание, слышанное мною в 1827 году, от слова до слова сбылось над Пушкиным ровно через 10 лет».
«Легенда» также «сработала» и в случае с Михаилом Погодиным, публикатором эпиграммы.
Случай, который мы рассказали, прекрасно иллюстрирует «аристократическую» позицию Боратынского, Пушкина и поэтов дворянского круга в литературе. То, что купцу Полевому казалось сословным чванством или высокомерием, на самом деле было выражением этических и эстетических принципов людей, не готовых оценивать достоинство поэта по каким-либо, кроме литературных, качеств.
Впрочем, сам Пушкин за глаза комментировал ситуацию с юмором: «Мне предсказана смерть от белого человека или белой лошади, а NN — и белый человек, и лошадь».
Кто такой NN в данном случае — объяснять, наверное, излишне.
[1] Вацуро В. Э. Эпиграмма Пушкина на А. Н. Муравьева // Пушкин: Исследования и материалы. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1989. — Т. 13.