* * *
в лесу нетопленом, пустом
любая буква алфавита
покрыта шерстью и пером,
и дверь за деревом открыта
— пока не смешана с водой
и небом глина под ногами,
есть только звуков разнобой
в разрывах между облаками
но будет кровь и гул в крови
по деревянным капиллярам
и руслам рек, и свет в крови —
осенний свет, отец пожарам,
в огне которых золотой
и кривобокий плавлен слепок,
облеплен пеплом и золой,
и тускло светит между веток
— лесное небо! доски слов,
полей нетронутых равнины,
но безымянен мой улов
и красен круглый лист осины
* * *
Жёлтая прядь
за ночь опустилась к чёрной воде.
Озеро. Пляж. Осень.
Площадка для волейбола —
следы от голых пяток.
Удар, ещё удар.
Сетка.
Разноцветные скамейки
смотрят в пустое небо,
в котором навсегда застрял
невидимый мяч.
Слуховая память
переигрывает зрительную.
Музыка и смех на пустом пирсе.
Плеск нетронутой воды.
Горячая доска почти не скрипит
под лёгкими шагами.
Шипение газировки.
Зажигалка.
Выдох — и я открываю глаза.
Но вместо голых гибких тел
два рыбака в застывших позах
ловят в тёмной глубине времени
чужие воспоминания.
* * *
короткий век, похожий на стежок,
похожий на короткий мой стишок,
в котором незадёрнута печаль
и женщина заваривает чай —
глядит во тьму, но видит не меня,
но снежное мелькание огня
и нитку машинально в пальцах вьёт
— а снег идёт идёт идёт
* * *
смертному мне подобают лишь мысли о смертном
облак превыше умом беспокойным к слепящей
не возвышайся пытливому юноше сходно,
лучше подвязывать лозы и борозды плугом
взрезывать гнутым, чем светочи на небе числить
— в меру возрадуйся тучному стаду и щедрой
жатве, дары от богов принимая смиренно,
ибо и гордая троя по милости зевса
в прах обратилась, и множество пало героев
(горести наши для них, беспечальных, утеха)
смейся, медуза! твой лик безобразный венчает
храмы недаром, ведь лживых богов ты ограда —
сладкоголосый орфей, что из мраков аида
ту, что была ему жизни дороже, напрасно
вызволить тщился, но был персефоной обманут
— ни на стопу эвридика не сдвинулась с места
* * *
А.Д.
посвети мне фонариком, выхвати
побелевший от холода куст —
это память с вещами на выходе
неразборчива стала на вкус
чьи-то санки в подъезде украдены
луч фонарика бьёт наугад
есть такие у памяти впадины,
где нездешний шумит листопад
и слетает, спиралью закрученный,
тишину издавая во мгле
безымянный и малоизученный
к бесконечно знакомой земле
Поэтическая подборка Глеба Шульпякова в майском номере озаглавлена «Слепок». Вектор движения в ней преимущественно вертикальный: листопад, снег, восходящие-нисходящие потоки («кровь…по деревянным капиллярам»), энергообмен между небом и землёй. Частично скомпрометирована устремлённость вверх в одном из стихотворений. Это подражание античной эпической поэзии:
смертному мне подобают лишь мысли о смертном
облак превыше умом беспокойным к слепящей
не возвышайся пытливому юноше сходно,
лучше подвязывать лозы и борозды плугом
взрезывать гнутым, чем светочи на небе числить
Однако стратегия сугубо земных (буквально земляных, аграрных) дел, призыв «не возвышаться умом беспокойным» соотносятся с несвободой человека. Лживые боги, персонифицирующие власть рока, по прихоти разрушают судьбы смертных. В первом стихотворении подборки акцентирован как раз взгляд наверх. Говорящий не просто «числит светочи на небе». Небесное определяет картину мира:
* * *
в лесу нетопленом, пустом
любая буква алфавита
покрыта шерстью и пером,
и дверь за деревом открыта
– пока не смешана с водой
и небом глина под ногами,
есть только звуков разнобой
в разрывах между облаками
но будет кровь и гул в крови
по деревянным капиллярам
и руслам рек, и свет в крови —
осенний свет, отец пожарам,
в огне которых золотой
и кривобокий плавлен слепок,
облеплен пеплом и золой,
и тускло светит между веток
– лесное небо! доски слов,
полей нетронутых равнины,
но безымянен мой улов
и красен круглый лист осины
Раз номер посвящён Заболоцкому, уместно вспомнить его уподобление леса дому в «Осени»: «Осенних рощ большие помещения / Стоят на воздухе, как чистые дома». Сквозное пространство осеннего леса у Шульпякова бесприютно («в лесу нетопленом, пустом»), и всё же открытая за деревом дверь – приглашение, в том числе в пространство стихотворения. Соотнося лес с домом, Шульпяков приближает неприручённый, «нетронутый» мир к человеку, делает их сомасштабными.
Лес как алфавит – часть постмодернистского концепта «мир есть текст», хорошо разработанного в русской поэзии. У Глеба Шульпякова в стихотворении 2021 года это сближение уже встречалось, и надо думать, речь шла об обилии вертикальных линий: «как этот алфавит похож на лес / и как болит во мне его надрез» («как подлинно, как зримо всё живое»). Здесь иное: животные – алфавит леса. Язык, которым говорит природа, или способ её говорения. Один из способов, потому что ещё есть «доски слов», «звуков разнобой / в разрывах между облаками» и «гул в крови / по деревянным капиллярам / и руслам рек». В звуковой картине леса намечен первый контрапункт с «Осенью» Боратынского, где «Умолкли птиц живые голоса, / Безмолвен лес, беззвучны небеса!»
Пульс осеннего состояния мира задан и метафорическим рядом огня, причём огня негреющего. Речь не только и не столько о цвете листвы. Осень внезапно обнажает огненную природу мира. С учётом леса-алфавита здесь проступает гераклитовский Логос, внутренний огонь вещей. (Возможно, в этом суть других образов холодного горения в подборке: «снежное мелькание огня», например). Среди светящихся объектов стихотворения специфичен образ несовершенной, как будто рукотворной, свежевыплавленной луны: кривобокий слепок «облеплен пеплом и золой». Это ночное светило из золота контрапунктирует золотой луч дневного светила «Осени» Боратынского, с сохранением аллитерации на «л» («Сияньем хладным солнце блещет, / И луч его в зерцале зыбком вод / Неверным золотом трепещет»). Слепок, давший название всей подборке, имеет прямое отношение к диалогу двух текстов об осеннем лесе. Определение: «Слепок – копия какого-либо предмета, произведения скульптуры и т. д., отлитая в форме, которая снята с оригинала». Причём оригиналом может считаться как претекст Боратынского, так и сам первообраз осени.
Финальная строка дословно цитирует «Осень» Боратынского, вплоть до рифмы «осины-равнины» («Росой затоплены равнины; / Желтеет сень кудрявая дубов, / И красен круглый лист осины»). Неочевиден смысл предшествующей – «но безымянен мой улов». Здесь явлен особый тип взаимодействия с лесом: шаман-друид-медиум, а не охотник-колонизатор. Безымянный улов – не птица и не зверь: они алфавит, они не безымянны. Говорящий приносит из леса будущее стихотворение (ощущения, мысли). И, возможно, этот самый красный лист осины. Вот его добыча. В отличие от философской лирики Боратынского, где многое артикулировано, у Шульпякова экзистенциальные вопросы как бы повисают в осеннем воздухе. Остаётся гадать по книге природы: вслушиваться, считывать знаки.
Два стихотворения подборки исследуют ассоциативную, нелинейную природу памяти. В одном из них экспозиция восходит к японской поэзии. Первые три строки самодостаточны в своём минимализме и эстетической завершённости:
* * *
Жёлтая прядь
за ночь опустилась к чёрной воде.Озеро. Пляж. Осень.
Площадка для волейбола –
следы от голых пяток.
Удар, ещё удар.
Сетка.
Игра отложена.
Разноцветные скамейки
смотрят в пустое небо,
в котором навсегда застрял
невидимый мяч.
Слуховая память
переигрывает зрительную.
Музыка и смех на пустом пирсе.
Плеск нетронутой воды.
Горячая доска почти не скрипит
под лёгкими шагами.
Шипение газировки.
Зажигалка.
Выдох – и я открываю глаза.
Но вместо голых гибких тел
два рыбака в застывших позах
ловят в тёмной глубине времени
чужие воспоминания.
Тесный визуальный ряд раскадровывает историю, которая из настоящего вдруг неуловимо соскальзывает в прошлое, становясь в финале историей любовной. Точнее, историей об утраченной любви. Лирический сюжет движим звуками: музыка, плеск воды, скрип доски, шипение газировки активизируют некое личное воспоминание. Звуки-триггеры ответственны за эффект актуального присутствия говорящего в его прошлом. Выдох и открывание глаз переключают регистр присутствия на регистр отсутствия, возвращают план настоящего. Но «здесь и сейчас» уже неуловимо иное, остраненное этим иммерсивным опытом. Фигуры рыбаков маркируют изменившееся время и пространство.
Здесь также значима идея отпечатка, слепка – как материального (оттиск пяток на песке), так и некоего нематериального следа, который оставляют вещи из прошлого в пространстве: «…в пустое небо, / в котором навсегда застрял / невидимый мяч». Происходит нащупывание границ того, что уже отсутствует в модусе настоящего: считывание исчезнувшего объекта, прошедшего события. Ближайший аналог этой (в сущности, метафизической) идеи воплощён в знаменитом стихотворении Ивана Елагина:
«Здесь дом стоял. И тополь был. Ни дома,Ни тополя. Но вдруг над головой
Я ощутил присутствие объёма,
Что комнатою звался угловой.
…
Прошли года, но мир пространства крепок,И у пространства память так свежа,
Как будто там, вверху, воздушный слепок
Пропавшего навеки этажа».
Другое стихотворение Глеба Шульпякова исследует память через образный ряд, где «нездешний» листопад, закрученный спиралью, актуализирует инобытийный план:
* * *
посвети мне фонариком, выхвати
побелевший от холода куст –
это память с вещами на выходе
неразборчива стала на вкус
чьи-то санки в подъезде украдены
луч фонарика бьёт наугад
есть такие у памяти впадины,
где нездешний шумит листопад
и слетает, спиралью закрученный,
тишину издавая во мгле
безымянный и малоизученный
к бесконечно знакомой земле
Концепт памяти как упорядоченного хранилища информации давно дискредитирован, и не только в поэзии. В этом тексте коммуникация с собственной памятью оказывается встречей с неизвестным. Текст репрезентирует память как неравномерно освещённое пространство, сложный ландшафт со впадинами. Разрывы и пробелы памяти соответствуют непоследовательному и фрагментарному развёртыванию прошлого. В его воспроизведении нет логики, нет иерархии, есть случайное блуждание луча в темноте и случайные же находки: «Чьи-то санки в подъезде украдены». Говорящий и сам растерян. Деятельный активный поиск инициирован им самим: «Посвети мне фонариком». Но это не делает работу памяти результативнее: луч фонарика всё равно «бьёт наугад».
Листопад – конвенциональная метафора бренности жизни вообще. Но шульпяковский листопад особой сборки: он о ненадёжности памяти, он «нездешний» и он закручен спиралью. Перед нами некая динамическая модель, в которой энергия пружины умножена хаотичным вращением-кружением дискретных частиц. Спираль – это в некоторой степени и конус-рупор, несущий сообщение. Транслятор одновременно шумит и издаёт тишину. Получается минус-акустика, странное гулкое пространство. Листопад «безымянный и малоизученный», сообщение не поддаётся раскодировке. То, что исходит сверху, нефиксируемо, неформатируемо, сродни мандельштамовскому определению «безотчётного неба игра». И тем не менее попытка вопрошания, напряжённое вслушивание в инобытие – определяющая интенция этого текста.
ИЛОНА ШЕВЦОВА