Глеб Шульпяков

Публикации

  • МОСКВА НА БОСФОРЕ. Интервью с Орханом Памуком

    http://www.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2006/06/09/107875

    — Вы постоянно фотографируете Москву на крошечную цифровую камеру. Все подряд — людей, улицы, машины, себя на фоне города…

    — Я купил эту игрушку совсем недавно и еще не наигрался. Хотя, если честно, таким образом я просто веду дневник, поскольку времени записывать у меня не остается.

    — Насколько ваши представления о Москве совпали с действительностью?

    — Честно говоря, я представлял себе Москву несколько более мрачной. Изношенной. Я думал, что большая часть исторической застройки города была уничтожена за советский период. С другой стороны, как мне тут подсказали, «еще не вечер».

    — Недавно один из российских каналов показал экранизацию «Доктора Живаго». Ваш «Снег» иногда сравнивают с романом Пастернака. Поэт «меж двух огней», список стихов в конце книги. Что вы думаете о таких совпадениях?

    — Об этом часто говорили американские критики. Но дело в том, что я не читал «Доктора Живаго». Я только смотрел фильм. К тому же в моем романе читатель так и не увидит стихов героя. Мне кажется, это китч — печатать стихи в конце романа. Это наивно и самоубийственно, если учесть, что твой роман будут переводить на другие языки мира, где поэзия просто померкнет. Что касается самого романа, в его оценке я согласен с Набоковым. Он кажется мне слишком романтичным, сентиментальным. Кстати, «Лолита» и «Доктор Живаго» попали в один и тот же год в список американских бестселлеров. И Набоков очень ревниво следил, кто кого опережает!

    — Я часто слышал от вас, что в годы вашей юности Стамбул был более европеизированным городом, чем сейчас. Чем это объясняется?

    — Дело в том, что в те годы Стамбул был куда меньшим по размеру. И жители анатолийских деревень еще не начали сюда перебираться. Город населяла в основном турецкая элита, интеллигенция, симпатизирующая Европе. Она-то и создавала культуру города. С точки зрения городской эстетики, провинциалы, хлынувшие в Стамбул, стали, конечно же, разрушительной силой. Но в этом разрушении была вина республиканской элиты. Ведь она не позаботилась о том, чтобы создать культуру, где есть место каждому. И поплатились за это. На этой почве, кстати, впоследствии расцвел исламский фундаментализм, обращавшийся к людям, которые не чувствовали себя дома в собственной стране.

    — Какая культурная среда сложилась в городе в результате этой миграции?

    — Ее называют арабесковой культурой. Это смешение западной поп-культуры, китча и исламских, деревенских традиций. Что-то похожее, кстати, я вижу и в Москве. Странное и пестрое переплетение низких и высоких жанров, западных и восточных традиций.

    — Бродский, будучи еще в Ленинграде, признавался, что не видит ничего общего с людьми, которые его окружают в городе. Как вы чувствуете себя в Стамбуле, где совсем недавно, после ваших слов о геноциде армян, соотечественники жгли на улицах ваши портреты?

    — Тут важно понять, откуда берется чувство отчуждения. Мне кажется, оно возникает из-за того, что урбанизация пришельцев в таких городах, как Ленинград или Стамбул, шла слишком быстро. Насильственно. Не заполняя пропасти между старыми традициями и новизной. Человека принуждали становиться горожанином, вот что я хочу сказать. Что касается меня, да, на своей улице я иногда чувствую себя как на Марсе. Но в таких случаях хорошо вспомнить фразу Адорно: «Мораль начинается тогда, когда ты не чувствуешь себя дома в собственном доме».

    — Вы часто говорили о чувстве меланхолии, разлитом в Стамбуле. По-турецки это состояние называется хюзюн, и здесь его часто сравнивают с русской тоской, что, на мой взгляд, неверно, поскольку стамбульская меланхолия куда более креативна и аристократична. Так ли это?

    — Да, хюзюн — это такой стамбульский вариант меланхолии. Связано это ощущение с потерей Оттоманской империи. Но в отличие от европейской меланхолии или тоски, которые являются твоей индивидуальной проблемой, хюзюн — чувство коллективное, владеющее душами масс. Однако вы правы в том, что переживание потери, утраты действительно аристократично. То, что японцы называют «благородством поражения». Да, я не стал капиталистом, я не стал успешным бизнесменом, я не стал великим художником. Но я не лузер. Я принимаю и уважаю себя таким, какой я есть. В этом есть отголосок суфийской философии, между прочим. Когда искать опору нужно в самом себе.

    — Образ Стамбула возник, в том числе благодаря европейским путешественникам. Какое влияние на ваше восприятие города оказали Готье, Нерваль, Флобер?

    — В ранней юности я на самом деле многое черпал у европейских путешественников. Но не из книг, а скорее из картин. Некоторые из них были точными, реалистичными, однако чаще путешествующие художники перебарщивали. Делали город более восточным, экзотичным, пышным, цветистым. Даже деревья у них исполняли танец живота! Так вот, я считаю, что нация определяется тем, как ее историю, ее город изображают на полотнах. Именно живопись придает нам чувство укорененности, непрерывности истории. Чувство, что у нашего существования есть смысл. Живопись преподносит нам историю. И это верно для Москвы — возьмите все эти исторические полотна, которые я видел в Третьяковке. Русские пейзажи, классические дворянские интерьеры. Все это образы, из которых складывается наше понимание истории. Что касается Стамбула, то его европейское отражение было вообще единственно доступным, поскольку в исламском искусстве нет традиции реалистической живописи. Из-за чего в исламской культуре и возникают проблемы идентичности.

    — Почти во всех ваших книгах есть главка «Собаки Стамбула». Что в них особенного, в этих собаках?

    — Ничего, кроме личных воспоминаний. Как тебя в детстве укусила собака, это незабываемо. Или как меня покусали несколько лет назад — и я должен был делать прививки. Иногда я сравниваю себя с ними — когда злюсь. Но в целом я их люблю, этих уличных собак. В романе «Меня зовут Красный» целая главка написана от лица собаки. И еще у меня в романах много цирюльников.

    — Вы как-то знакомили меня с Ала-аддином, владельцем мелочной лавки, подробно описанной в «Черной книге». Он все еще торгует? Он знаменит?

    — Когда вышла «Черная книга», все турецкие газеты брали у него интервью.

    И он вывешивал вырезки в витрине. Но с тех пор как он открыл дело — в 1956-м году, кажется, — многое изменилось. Теперь это просто обычный магазинчик, в котором нет былой экзотики. Сигареты, жвачка, газеты. В каком-то смысле Ала-аддин и его лавка — это мой символ. Ни он, ни я, мы не изменились за эти годы. Изменились улицы вокруг нас. Город стал другим.

    — В юности вы много рисовали. Почему в книге «Стамбул: город воспоминаний» нет ваших работ?

    — Ну, это все равно, что помещать в конце романа свои стихи. Это китч, это наивно. Такой нарциссизм.

    — Читая «Стамбул», понимаешь, что подобную книгу о Москве написать невозможно — потому что историческая связь в этом городе была насильственным путем прервана. Насколько непрерывность истории очевидна в вашем городе?

    — Да, наша история не была столь драматичной, как ваша. Но только для турков. Для остальных — армян, греков, евреев — история в этом городе постепенно закончилась. В начальной школе вместе со мной они еще учились. Но потом под легким, но непрерывным давлением со стороны властей стали уезжать. В Израиль, в Грецию и так далее.

    — С другой стороны, глядя, в каком состоянии находятся многие памятники в Стамбуле, я понимаю, что история совершенно не важна тамошним жителям. И можно спокойно строить лачуги, используя под фундамент крепостные стены V-VI веков.

    — Историю всегда придумывает власть, это в ее интересах. Но изобретение истории не всегда объективно. Власть собирает историю по частям, из разных фрагментов, тех, что ей удобны. Избавляясь от ненужных подробностей, республиканская Турция многое сохранила — мечети, дворцы, деревянное оттоманское зодчество. Но при этом совершенно не беспокоилась о византийском наследии, например, поскольку оно напоминало о цивилизации, которая существовала здесь до нас. А Турции нужна была своя история. Своя идентичность. Конечно, сейчас они понимают, что византийское наследие — это европейские туристы, это бизнес. Однако четкая ориентация на религиозное и имперское прошлое страны остается. Поэтому мечети и дворцы поддерживаются в должном виде, а по стенам Феодосии бегают бездомные собаки.


  • "Что для вас Пушкин?" Ответ на вопрос газеты "Культура"

    http://www.kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/article.jsp?number=834&rubric_id=1000188

    Пушкин задал идеальный канон деятельности автора в пространстве, именуемом Литературой. Для меня этот канон принципиален именно сегодня. Это, во-первых, канон жанровый - в том, что поэту в литературе подвластны все жанры, и никакого противоречия между ними быть не может. Во-вторых, издательский - если хочешь читать то, что считаешь важным и нужным, издавай свой журнал. Канон в отношении критики, в-третьих - что мнение критика за редким исключением ничего не стоит, поскольку от критика по определению скрыты механизмы создания Произведения, то есть самое главное. Канон в отношении с читающей публикой - никогда не идти у нее на поводу, поскольку ее запрос, ее мнение стоит еще меньше, чем мнение критика. Канон в отношениях с коллегами по цеху - игнорировать повсеместно распространенную в среде литераторов глупость и пошлось, и всячески приветствовать новый талант, новую мысль. Канон в отношении с властью - актуальный в наше время - который заключается в том, что любое пересечение поэта с властью всегда будет не в пользу первого. И так далее. Если бы этого канона хоть немного придерживались многие современные писатели, литература, возможно, находилось бы не там, где она сегодня, увы, находится.


  • ОТ НЕСВОБОДЫ К СВОБОДЕ. Интервью "Независимой газете"

    http://exlibris.ng.ru/lit/2009-08-13/6_litprocess.html

    – Глеб, пару лет назад вы говорили о намерении написать роман, который закрывал бы трилогию, начатую «Книгой Синана» и «Цунами». Как продвигается дело?

    - Книга практически закончена, все три действительно складываются в трилогию. Речь от первого лица, история одного героя. История того, как от книги к книге он развивается – вместе со мной, с нашим временем. Рабочее название книги – «Фес», есть такое место в Северной Африке. Город, который произвел на меня довольно сильное впечатление.

    – Чем вас поразил Фес, можно узнать?

    - Через городскую реальность Феса выражены какие-то невероятно глубинные, экзистенциальные для человека вещи. Это дико антропоморфный город. Он вытаскивает из тебя то, о существовании чего ты не подозревал. Открывает в тебе другого, нового. Об этом, в сущности, и книга. Мне, видите ли, кажется, что в человеке, каким его формирует новый век, живет несколько людей. Что он состоит из нескольких личностей, я хочу сказать – не путайте с шизофренией. Поскольку в процессе постижения мира ты неизбежно приходишь к выводу, что реальностей –много, и они разные. Автономны. Поэтому внутри у тебя формируется некая индивидуальная множественность. Это естественная реакция человека на встречу с новыми реальностями. Только так можно остаться человеком, я хочу сказать. Не сойти с ума от встречи с миром. Плюс это идеальное средство защиты от тоталитаризма. Который ведь начинается с утверждения только одной реальности.

    – То есть это философская книга?

    - Нет, это художественная, сюжетная вещь, которая именно художественными средствами пытается показать: как это? Действие протекает во вполне конкретных декорациях. В нашей, узнаваемой Москве, где жил-жил человек, а потом – раз! – очнулся в глиняном городе с голубыми мечетями. Дальше – больше, ну и так далее… Говоря в шутку, «Фес» – это помесь «Книги Синана» с «Цунами». Вещь, примиряющая обе на новом уровне.

    – А почему все-таки трилогия? Сюжеты же разные, герои только похожие...

    - Смотрите, мы сейчас наблюдаем процесс того, как пространство, именуемое Российской Федерацией, подминает под себя некая новая эпоха. Подминает безрассудно, агрессивно. Алчно. Преступно по отношению к будущему. И эта эпоха моему герою довольно чужда. Эстетически прежде всего. Идейно – неприемлема. Все три книги – это попытка через героя осмыслить этот «переход на новое время». Поскольку писались именно в этот промежуток – от первых шагов становления новой реальности в начале 2000-х до ее полного, тотального утверждения. От свободы к несвободе, грубо говоря. И этот путь во внутреннем сюжете моих книг отпечатался, как мне кажется. Только наоборот, в обратном направлении – как путь героя от несвободы к свободе. Я бы так сказал.

    – Ваша последняя изданная книга – это сборник путевых очерков «Общество любителей Агаты Кристи». Насколько вообще долговечна художественная литература?

    - Насколько долговечно у человека образное мышление? Способность самостоятельно мыслить? Складывать образы в картины? Если недолговечно, то и худлиту срок недолгий. Это ведь такое кино, где каждый сам себе режиссер. Пока человек в состоянии снимать в голове такое кино, худлит будет существовать. Ну, не говоря о том, что, например, роман – это еще и лучший уловитель того, что происходит с нами. Другой такой формы, чтобы увидеть общий замысел, вектор, – просто нет. А путевые очерки – ну, что с них взять? Это просто форма адаптации к чужой реальности. Пока не опишешь – не поймешь, где ты. Тоже свойство языка, между прочим.

    – Вы главный редактор литературного журнала «Новая Юность» и наверняка следите за литературным процессом. Что сейчас происходит в литературной жизни?

    - Современный «литературный процесс» – штука довольно примитивная и малоинтересная. С тех пор как оттуда окончательно выдавили художников, творцов, «процесс» все больше смахивает на большой «корпоратив». «Рулят» управленцы – тьма каких-то кураторов, издателей, директоров, таблоидных журналистов и прочей шелухи. Такие интеллектуальные «наперсточники». Связанные корпоративными, экономическими или семейными, дружескими обязательствами. Вот и всё. Возьмите любую премиальную или издательскую, фестивальную или редакционную структуру – схема «кто за кем и зачем стоит» там как на ладони. Учебник писать можно. Ничего сверхъестественного в этом нет. «Литературный процесс» просто повторяет схему, по которой функционирует страна. Точно так же прикрывая свою «жизнедеятельность» демагогией. Просто те горланят, что «жить стало лучше, жить стало веселее». А эти бубнят про филологию или левые идеи. Что я хочу сказать? С литературой произошло то, что произошло со всеми искусствами в нашей стране. Ее «слили», как «слили» серьезное кино, театр, живопись, архитектуру. Настоящая литература занимает сегодня нишу самиздата.

    – Но вы-то сами отнюдь не в самиздатских издательствах печатаетесь!

    - Пока там есть отделы, которые могут себе позволить некоммерческую литературу – да. Но кризис делает свое дело, даже в крупных издательствах для литературы осталось совсем немного места.

    – Есть ли в современной литературе хоть какой-нибудь безусловный авторитет?

    - Хороший вопрос. Смотрите, если «литературным процессом» действительно управляют экономика и амбиции, то безусловный авторитет крайне важен. Для противовеса. В других «литературных странах» эту функцию выполняют живые классики. Те, кто может нарушать «корпоративные табу» и называть вещи своими именами. Графоманов – графоманами, наперсточников – наперсточниками. Вскрывать механизмы, так сказать. К сожалению, наши классики по старой советской традиции самоустранились. А мне бы хотелось знать, что думают о сегодняшней ситуации Битов, например. Или Петрушевская. Или Лиснянская. Где их голоса? Почему Ахматова не стеснялась в выражениях, а здесь – тишина? Я только недавно понял, насколько мне сегодня не хватает Бродского. Не поэта – мыслителя. Человека, абсолютно свободного и объективного, точного и резкого в своих мыслях.

    – Стихи, проза?

    - Стихи пишут все и помногу. Каждая социальная сеть, каждое сообщество – филологическое, таблоидное, премиальное, фестивальное или ЖЖ-шное – давно сформировали свою иерархию. Смешно, что некоторые чисто графоманские сообщества имеют уже довольно солидную историю. В каждом из этих сообществ есть свои «корпоративные звезды». Часто это довольно яркие авторы, пишущие неплохие тексты. Главная их проблема – в том, что они не выходят за рамки сообщества. «Маленького времени», в котором это сообщество живет.

    – Так что читать-то?

    - Из «молодых» поэтов читать Дмитрия Тонконогова, Ингу Кузнецову, Александра Кабанова, Андрея Полякова, Александра Стесина, Алексея Дьячкова, Максима Амелина, Веру Павлову, Санджара Янышева, Марию Степанову, Анну Логвинову, еще нескольких. Слушать Анну Русс и Андрея Родионова. Прозаики – Майя Кучерская, Александр Иличевский, Афанасий Мамедов, Евгений Абдуллаев, Дмитрий Бавильский, Рустам Рахматуллин, всех сейчас просто не вспомню. Ну, вы понимаете, что «молодость» тут понятие относительное.

    – Нужна ли столичной литературе провинция? Стоит ли молодому автору из глубинки отсылать свои произведения в Москву?

    - Любое талантливое произведение журналы и издательства будут рвать друг у друга на части, уверяю вас. Что касается провинции, я довольно много езжу с нашей программой – жизнь, которая там наблюдается, это готовый литературный материал. Про этот вот город и его обитателей нынешних – расскажите мне. Что происходит в Ульяновске? Ничего? Расскажите мне, как это – когда ничего не происходит? Дайте мне пожить вашей, пензенской или северодвинской жизнью. Покажите мне, как новая эпоха «плющит» ваш Орел или вашу Анапу. Ведь Москва не знает ничего о том, что происходит за рамками «корпоративного процесса». А литература всегда была еще и колоссальным объединяющим фактором – при наших-то кучерявых пространствах. Не госканалы с тупой, примитивной пропагандой. А именно живое литературное слово.

    – Помимо литературной деятельности вы занимаетесь телевизионной. Вы ведете программу «Достояние республики» на канале «Культура». О чем эта программа? Кому адресована?

    - Мы снимаем памятники архитектуры – от Белого до Черного моря, – которые в настоящее время по известным причинам либо почти уничтожены, либо находятся на грани исчезновения. Усадьбы, фабрики, монастыри и «фортеции», мосты, железнодорожные ветки, улицы старинных городов, целые кварталы. «Достояние республики» – единственная передача в таком роде, по-моему. Почему ее до сих пор не закрыли – при цензуре на ТВ? Не знаю. Потому, что программа не может повлиять на ситуацию.

    – В своих интервью и заметках в ЖЖ вы часто сетуете на разрушение старой Москвы. Что сейчас представляет собой Москва? Не хотели бы вы уехать из нее?

    - В Москве прошло мое сладостное студенчество, поэтому, когда город ломали, было почти физически больно. Сейчас, когда Москвы для меня больше нет, наступает апатия. Москва, Пномпень – какая разница? Я вот нашел себе дом в Тверской, попробую там пожить. С другой стороны, новая власть пока ведь не закрыла границы? Значит, можно путешествовать, а в Москве жить небольшими порциями. Живем же мы в гостиницах?


    Беседовала ЕЛЕНА ГЕШЕЛИНА


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 11