Глеб Шульпяков

Публикации

  • ДОМБРОВСКИЙ ПЕРЕЧИТЫВАЕТ НАС

    http://www.novayagazeta.ru/arts/55603.html

    Я прочитал «Факультет ненужных вещей» в конце 80-х, когда его напечатали в толстом журнале. Так вышло, что я прочитал его (и «Хранителя древностей») в Алма-Ате, куда поехал на летнюю практику в «Казахстанскую правду». А события обоих романов происходят именно в этом городе.

    Я читал «Факультет» по вечерам в центральном парке. После работы, когда жара спадает, а с гор, как из кондиционера, тянет прохладный воздух. Читая, мне ничего не стоило перенестись в тот город. Тем более, что в парке мало что изменилось. Мне было просто представить Клару и хранителя – так, словно минуту назад они встали со скамейки (а газетка осталась). Я видел сквозь деревья Родионова с Буддой в мешке, как он тащится в музей. Вечно поддатого старика-столяра Середу. Несчастного Корнилова и неуловимую Лину. Все они были где-то рядом. Наверное, просто спрятались от жары в музее. В соборе, то есть. Не зря же в «Хранителе» об этом соборе целый архитектурный очерк. Великолепный зигзаг, сбивающий, как опытный следователь, читателя с толку.

    Я поднимал глаза и видел: сквозь громаду тополя (Домбровский сказал бы: «он полон живой мелкой листвой») желтел собор. «Высочайший, многоглавый, узорчатый, разноцветный, с хитрыми карнизами». Меня подмывало встать, зайти. Вдруг они там? Сидят на хорах у хранителя, выпивают. Треплются о голубях, которые исчезли из парка. О таинственной силе, которая вдруг поднимет и гонит зверьё на новое место.

    Тогда мне, двадцатилетнему студенту, казалось невероятным, что жуткие события романа начинаются здесь. На безмятежно скрипящих, тенистых парковых дорожках. В летнем городе с курортными улицами-бульварами. На Или, куда мы с братом только вчера мотались купаться. Что именно от этой парковой ограды хранитель в оцепенении смотрит на горящие окна собственной комнаты (думает – обыск). Что в подвалах красивого дома с пятнистым от солнца фасадом – тот самый карцер, где сутками горит электрический свет, отчего на четвертый день подследственный видит, как из углов выходят белые лошади. Нет, невозможно! Ведь парковые дорожки скрипели все так же, а от того страшного времени ничего не осталось. Да и было ли оно?

    Я прочитал роман в Алма-Ате, а потом вернулся в Москву – и забыл о нем. Но, как и всё, прочитанное залпом в юности, этот роман проник в меня глубже, чем я думал. Насколько глубоко он проник в меня – это я понял, когда стал писать прозу сам. Когда обнаружил: вот откуда эти интонации. Это взгляд. Это местоимение «я». Правда, мне всё никак не удавалось вспомнить буквальный смысл. Не метафорический – о ненужности христианских ценностей в людоедскую эпоху. А именно буквальный: что за факультет? И почему ненужных? Я спрашивал у знакомых, но почти все, читавшие «Факультет» в то время, путались в показаниях. Археологию, гуманизм и музейные ценности – да, называли. Но буквально? Этого почти никто не помнил.

    И я нашел это место в романе, и только развел руками. Боже мой, как все точно, как иезуитски верно. Как современно, если посмотреть на сфабрикованные и показательные процессы нашего времени. «Вы ведь тоже кончали юридический? – спрашивает хранителя следователь. – Да? По истории права. Так вот, ваш факультет был в то время факультетом ненужных вещей – наукой о формальностях, бумажках и процедурах. А нас учили устанавливать истину».

    Одним из основных понятий в области юридического права является понятие «презумпции невиновности». Оно означает: «Человек не виновен, пока не доказано обратное». Это значит, что обвиняемый имеет право давать или не давать показания. Доказывать или не доказывать собственную невиновность. Говорить или хранить молчание. Признавать или отказываться от собственных показаний. Пока его вина не доказана в суде, ни одно из этих действий не имеет юридического значения. Не влечет последствий. И не предполагает наказания.

    И вот это право объявляется ненужным. Теперь в основе судопроизводства только одно право: государства и органов обвинить любого – в том, что они посчитают нужным. Или, как говорят герои Домбровского, «целесообразным». Эта цель и тогда (и теперь) заключается в собственной безопасности государства и власти. Она достигается единственным образом: за счет поголовной виновности граждан. Которая в свою очередь рождается обратным способом, через наказание. Из «у нас просто так не сажают» и «взяли – значит есть за что». Чисто библейская ситуация, кстати. Вот о чем говорит красивая брюнетка из опергруппы. И с этого момента роман, как дредноут, разворачивается. Теперь «Факультет» – потрясающее по масштабу развертывание буквальной вещи в метафору. В библейскую притчу.

    Всё это известные вещи, конечно. Да и роман, по большому-то счету, совсем не о них. Не о железных шестеренках в сталинской мясорубке. А о любви, о внутренней свободе. Которая живет у Домбровского на уровне письма, стиля, то есть физиологически. И также физиологически передается (по себе знаю). Но. С того времени, как я прочитал «Факультет», прошло почти четверть века. Исчезла одна страна, на смену через промежуток 90-х пришла другая. Новая. И вдруг оказывается, что в судах и следственных комитетах этой «новой» целесообразность по-прежнему выше права. Что монополией на «истину» владеет не суд, а власть. Которая по-прежнему занимается тем, что защищает себя от граждан. Глядя на лица прокуроров и судей, бубнящих фальшивые приговоры, сомневаться в этом нет никакой возможности. Только обертка изменилась. Инсценировки судов, «разоблачающие материалы» в «партийной прессе» – и фантастически нелепые показания лжесвидетелей – весь этот паноптикум как-будто сошел со страниц Домбровского. Все его аникеевы, хрипушины, нейманы, гуляевы и смотряевы (кстати, реальные лица) – они никуда не делись, не исчезли. Просто поменяли имена и фамилии, маски. И стали данилкиными, чайками, сыровыми. Сотнями шестеренок следственных комитетов нового времени. В котором никто из нас, и так уже пострадавших от сталинского «правосудия» (потому что среди предков почти каждого оно кого-нибудь да сожрало, схряпало) – так и не заработал себе права на «презумпцию невиновности». Каждого из нас в любой момент могут сделать «свидетелем» или «подследственным» – в зависимости от того, что государству и власти потребуется. Помните, как у Домбровского? – «Вот вам бумага, садитесь, пишите – за что мы вас взяли». Какие уж тут факультеты.

    Время, повторяющее литературу, это по-своему удивительное время. Совсем недавно, например, мы жили в сочинениях Салтыкова-Щедрина, поскольку «упразднил летнее время и переименовал «милицию» в «полицию» это чистой воды Михаил Евграфович. А теперь вот – со всеми этими фальшивыми судами – переместились в романы Домбровского. Во всей этой химерической, баснословной истории (когда литература перечитывает нас) есть только один веселый момент. Потому что история питается литературой тогда, когда ее собственный ресурс исчерпан. Когда конец не за горами.

    Что касается моей алма-атинской истории, она закончилась тоже отчасти «по-факультетски». В один из вечеров, когда парк уже опустел, а роман подходил к концу, ко мне на лавку неожиданно подсели двое. По южному расслабленные верзилы в кепках. Обычная городская шпана.

    – Жарко! – сплюнул на песок первый.

    Мы помолчали.

    – Сейчас бы пива, – мечтательно закурил второй.

    Я пожал плечами:

    – Откуда?

    – Есть место, – сказал первый.

    Пиво в ту пору было дефицитом.

    – Скинемся?

    И я согласился снова.

    Это был обычный гоп-стоп, конечно. Но страх заставлял меня думать, что среди бела дня в центральном парке такое невозможно. Страх заставлял меня верить этим уродам. Верить, что я чем-то виноват перед ними. Что я им должен.

    Забрав деньги, второй «пошел за пивом», а мы остались.

    – Дай померить, – показал на часы первый.

    Это были новые часики, купленные с гонорара.

    На его татуированной руке они смотрелись дико.

    – Где его носит? – он встал, отряхнул брюки. – Пойду, проверю.

    И развязной походкой отчалил.

    Я просидел до сумерек, хотя и так всё было ясно. Но отвратительно и грязно на душе было не из-за этого. А из-за страха, с которым я не смог справиться. Из-за того, что сам себя предал. Вот такое эхо романа. И где? На лавочке, где в конце «Факультета» сошлись хранитель, выгнанный следователь и пьяный осведомитель. Кстати, наручные часы с тех пор носить я так и не научился. Как-то не приживались они на мне, мешали. Может, и вправду были ненужной вещью.


  • Интервью Владимиру Токмакову для журнала "Автограф", Алтай

    - Глеб, ты уже не первый раз приезжаешь в Барнаул со своими выступлениями. Чем тебе он запомнился, и что тебе в нем не нравится?

    - В Барнауле есть какая-то непримиримость, люди как будто живут накануне чего-то важного. То, что завтра изменит их жизнь. Правда, это важное почему-то никак не наступает. Но само ожидание… Это и притягивает, и раздражает. Прекрасно, что тебя не устраивает существующее положение вещей - но что ты сделал для того, чтобы изменить его?

    - Насколько он комфортен для проживания, на твой взгляд, что нужно сделать, чтобы в нем хотелось бы жить?

    - Большинство крупных российских городов в наше время вполне комфортно для проживания. В магазинах ты найдешь нужный тебе продукт - а в гостинице интернет и тишину. Другой вопрос, что эти города все меньше отличаются друг от друга. Ты можешь проснуться в Калуге или Орле, Пензе или Кемерове, Архангельске или Анапе - и не сразу понять, где ты, настолько одинаково безликий будет городской пейзаж за окном. То же касается и Барнаула - буквально на глазах он теряет свои черты. Между тем это старинный город со своей историей и ему бы не мешало сохранить лицо. Дать почву под ногами если не себе - то хотя бы потомкам.

    - Есть ли у него сходство/различие с другими сибирскими городами (Новосибирск, Кемерово)?

    - Кемерово молодой город, построенный по генеральному плану. Он во многом сохранил дух этого плана - то есть это просторный, не тесный город, где человеку свободно дышится - в том числе и из-за сокращения химических производств. Новосибирск по сравнению с Кемерово и Барнаулом - это мегаполис. Что касается Барнаула, это городок заковыристый, немного набекрень. Со сбитыми настройками. И в этом его обаяние, конечно. Немного фатальное - но свое, которое ни с чем не спутаешь.


    - Цель твоего сегодняшнего приезда?

    Я приехал на Форум поэтов Кузбасса в Кемерово и не мог не заехать в Барнаул, поскольку для меня это вроде традиции уже - представлять здесь новые книги. На этот раз я привез новый роман "Фес", который вышел в издательстве "Время".

    - Насколько для тебя важно живое общение с читателями? Сегодняшняя литературная тенденция как раз обратная: современные писатели очень редко ездят по городам страны с презентациями и выступлениями?

    Если меня что-то и интересует помимо непосредственно письма, так это именно живой читатель. Человек, чудом сохранивший в наше время способность воспринимать живое поэтическое или литературно слово. Вот ради такого человека - читателя - мы и едем. Именно такой читатель заражает тебя желанием что-то делать дальше, я хочу сказать. Ведь со временем - особенно с нашим временем - стимула "делать литературу" остается все меньше. Литературу ведь давно выдавили на обочину. И только читатель может ее спасти, мне кажется. Вернуть ей статус и престиж. Что для этого надо? Отказаться от макулатуры. И тогда издатели сами найдут ей замену.

    - Многие критики считают, что твоя проза вышла из твоих путевых очерков, ты много путешествуешь, какие страны Азии, Африки, Европы тебя больше всего поразили и чем?

    - Из Юго-Восточной Азии это Камбоджа и Пномпень, конечно. В Северной Африке это Фес. В Европе моя любимая страна Италия, а город Рим. Мой день рождения вот уже много лет мы с женой отмечаем в Венеции. Совершенно потрясающая страна Иран, Сирия. Нью-Йорк всегда беспроигрышен.

    - Насколько твоя проза реалистична? Или в ней все-таки больше вымысла?

    - А можно ли считать реальностью то, что творится в нашей голове? И какая реальность - внешняя или эта, внутренняя - имеет большее влияние на человека и его судьбу? Эти вещи я и хочу выяснить в своей прозе.


    - На днях стало известно, что одну из самый известных лит. премий "Супер-Нацбест" получил прозаик Захар Прилепин за книгу "Грех", она же была названа жюри главной книгой десятилетия. Ты согласен с этим утверждением, и вообще, как ты относишься ко всевозможным лит. премиям, которых сейчас в стране стало очень много?

    - Какое время, каков массовый читатель, какая власть на дворе, какова демагогия этой власти - такая и литература на слуху, мне кажется. Тут как раз тот случай, когда все сошлось, все они словно нашли друг друга - и премия, и жюри, и автор, и время. С точки зрения литературы и Времени с большой буквы все это представляет мало интереса. А вот с точки зрения психологии и социологии - да. Почему в наше время абсолютный приоритет у конъюнктурной литературы? Почему именно ее с такой готовностью обслуживает жюри и премии? Почему именно ее выдают за настоящую? Вот где интересно покопаться. Просто я не социальный психолог, это не моя тема. Хотя это очень смешно, насколько сегодняшняя ситуация напоминает совписовскую, когда была официальная, советская литература - и настоящая, неподцензурная. Насколько повторяется история, я хочу сказать - если у истории нет развития.

    - И тем не менее, именно эти писатели и поэты сейчас востребованы и СМИ и публикой?

    - Да, к сожалению, это так. Именно читательская востребованность такой литературы порождает издательский ажиотаж, а те в свою очередь давят на премии, чтобы еще и еще поднять продажи. Что делать? Очень просто. Откажись от макулатуры, не иди на поводу у таблоидов, которые навязывают тебе то, что им выгодно. Это выгодно им, а не тебе. Так не слушай их, откажись от их мнений. Ищи сам - и ситуация изменится.

    - Кроме прозы ты пишешь еще и стихи, зачем? Ведь поэзия сегодня никому не нужна, её читают только немногочисленные критики и филологи?

    - Поэзия это светская молитва, и к литературе, искусству имеет лишь формальное отношение. Если человек ощущает потребность в такой молитве - если она часть его - какое ему дело, слышат окружающие его молитву или нет? Никакого.

    - Это правда, что недавно твои стихи, переведенные на английский вышли в США? Насколько я знаю, это большая редкость: современных русских поэтов в Америке переводят -и уж тем более издают! - крайне редко?

    - Да, моя книга "Fireproof box" вышла недавно в издательстве An Arbor в Мичигане. Перевел ее молодой русист Крис Маттисон. Мои стихи это его выбор и его переводческий труд - и слава богу, что университеты Америки поддерживают такие начинания. Это же крайне важно, такие перекрестные "опыления". Они невероятно обогащают обе стороны. За счет таких "опылений" культура и развивается, я хочу сказать. А в изоляции она вырождается, это общеизвестно.

    - По твоему роману "Цунами" был поставлен моноспектакль. Зачем и что он из себя представлял?

    - Мой роман понравился актрисе Елене Морозовой и мы решили сделать по нему моноспектакль. То есть она его для себя срежиссировала, а я нашел музыкантов, которые ей подыграли. Вот и все, такой клубный вариант. Приглашайте, мы с удовольствием приедем с этим спектаклем в Барнаул.

    - Будучи жителем Москвы, ты всё больше времени живёшь в деревне, в 400 км от столицы? Для многих, наверное, твой выбор кажется очень странным? Что тебя заставило туда "сбежать", и как на твой "побег" отреагировали твои родные и близкие?

    - Да, с апреля по ноябрь я провожу довольно много времени в деревне. Вот на днях мотоцикл купил - чтобы по ухабам гонять (дорог там нет). Это нормально, это давняя традиция - бежать из Москвы. Там в каждой деревне есть такие беглецы, между прочим. Просто в какой-то момент ты понимаешь, что город уже ничего не может дать тебе, а только отнимает - силы, энергию. Что ты тратишь свои силы впустую - на преодоление этого бесчеловечного города. А хочется тратить на другое. Отсюда и бегство - ради сохранения энергии. Ради того, чтобы спокойно писать. Родные меня понимают, по счастью.

    - Твой очерк "Деревня" в "Огоньке", пожалуй, самое сильное и честное произведение, которое я читал в последнее время о русской деревне. То, что ты там написал - правда? И имеет ли такая деревня будущее?

    - В том виде в каком деревня существовала при совке - нет, будущего не имеет. Половина Москвы покупала бы деревенские, фермерские продукты на рынках воскресного дня - как это происходит в Европе. Но какой смысл строить фермы, если их все равно задушат чиновники? Просто не пустят на московский рынок? К тому же русская деревня - в наших краях, по крайней мере -давно отучилась от работы. Если есть материнская пенсия на водку - зачем работать? Беда в том, что у большинства жителей деревни нет интереса жить. Им не нужны деньги, поскольку нет запросов.

    - Ты довольно часто выступаешь с публицистическими заметками. Нравится ли тебе то, что происходит сейчас в стране, в столице?

    - Ну, было время, когда новая советская власть как-то совсем меня достала своими тупыми выходками. И я писал что-то - потому что не мог не написать. Это был такой эмоциональный выплеск. Сейчас уже не пишу, хотя на Триумфальную площадь заглядываю регулярно. Многие надо мной посмеиваются - мол, что ты там забыл. А я отвечаю, что, ребята, если на Триумфальной соберется не 200 человек, а 2 тысячи, ситуация ведь изменится. А если 200 тысяч? Ситуация всегда готова измениться, поверьте мне. Но готовы ли измениться мы? Вот в чем вопрос. Вот в чем дело.

    - Расскажи о программе "Достояние республики", и почему она закрылась?

    - Официальная версия - программа закрыта в ходе реорганизации канала как программа-долгожитель (6 лет). Что само по себе смешно - ведь ситуация с разрушением памятников только накаляется и программа вроде нашей могла бы быть еще более актуальной. Мы были одной из последних программ, которую производил сам канал. Чиновникам это не очень выгодно, собственное производство - ведь тогда украсть нельзя, а работать надо. А в нашей стране это как-то странно. Ну а памятники - разве чиновник об этом думает? У него даже органа такого нет, чтобы думать, так мне кажется.

    Беседовал Владимир ТОКМАКОВ


  • ГОРОД "Ё"

    http://www.novayagazeta.ru/data/2009/092/27.html

    Ульяновск стоит на взгорье между великой Волгой и укромной Свиягой. Расстояние между реками пять остановок на трамвае, но текут они — парадокс — в разные стороны. Ниже по течению Свияга впадает в Волгу и (опять парадокс) возвращается в Ульяновск — правда, уже в качестве великой русской реки. Пешка становится королевой.
    Оба потока образуют внутри города тихий омут. Эту тихушность, неподвижность симбирской жизни лучше остальных выразил Иван Гончаров в «Обрыве». Писатель, родом из Симбирска, списал его с тутошних оврагов, и даже родословная его «обломовщины» — тоже отсюда, из этих сонных лощин и заводей.
    Любимое место городских шатаний, гуляний — эспланада. Это часть гигантского мемориала, под которым к юбилею Ленина в 70-м исчезли кварталы знаменитой симбирской набережной. Таков был второй удар. Первый, когда в Ульяновске разом уничтожили все культовые сооружения, нанесли до войны. В результате чего полностью утратился высотный, парадный силуэт города.
    Архитектура мемориала сама по себе вполне эффектна, поскольку явно «переперта» советскими проектировщиками с работ Корбюзье, и неплохо «переперта», кстати. Единственное, что ее портит сегодня, — это облупленность, поскольку старение материала убивает подобную схематичную архитектуру в первую очередь.
    На волжских откосах местный бизнес лепит горнолыжные спуски, хотя строить здесь нельзя из-за оползней — вечной симбирской проблемы. Спуски начинаются прямо от мемориала, встал и поехал. Собственно Ульяновск — это единственное из виданных мною мест, где на горных лыжах можно съехать в самом центре города. А что? SPA-курорт «Горки ленинские». Нормально.
    По аллеям эспланады гуляют стройные загорелые девицы. Их количество в городе ошеломляет; кажется, что попал не в провинциальный городок, а на модный морской пляж, настолько расслабленное, отпускное выражение лиц (и ног) у девушек.
    По эспланаде народ вышагивает мимо памятников. Разных времен и разным, часто противоположным, фигурам — Ленину и Карамзину, Гончарову и Марксу, Пушкину и Ульянову-старшему — эти памятники, выставленные в одном месте, придают физиономии города комичное выражение. Что примиряет с бессмысленным сочетанием «Родина Ленина», «приваренным» к волжскому городку, казалось бы, намертво.
    В советское время туристический поток «по ленинским местам» был принудительным, а потому неиссякаемым. Теперь жители придумывают новые «аттракции». Про горные лыжи я уже рассказал, очередь буквы «Ё». Букву придумал Карамзин, которого тут считают своим. Отсюда и памятник, больше смахивающий на надгробие. Неподалеку от «Ё» стоит настоящий шедевр — монумент Марксу работы Меркурова 1921 года, один из лучших, на мой вкус, в этом жанре. Отец новой религии выступает из кучи черного гранита как шахматная фигура — он как будто раздавлен тяжестью сыгранной им партии.
    После войны Сталин методично вытеснял образ Ленина из массового сознания. Коснулись эти фрейдистские дела и Ульяновской области. С ее доски одну за другой убирали наиболее важные фигуры — прибыльные районы, прирезая их к соседним областям. Так из богатейшей область превратилась в скудную. На которую алчно поглядывают разве что самарские (для Ульяновска они, как для Москвы питерские).
    В этой «обыкновенной истории» — вполне провинциальной, советской — есть один «ход конем». Атипичный случай, ради которого этот очерк и пишется. Дело в том, что прямо на территории центра города (и совершенно самостоятельно от ленинского мемориала) функционирует удивительное образование — Музей-заповедник «Родина В.И.Ленина». Когда-то музей создавался под вождя, но к вождю давно имеет формальное отношение. Цель заповедника другая, а именно: воссоздание старого Симбирска.
    Пока кварталы старинных русских городов распродают и разрушают под новую застройку — повсеместно, в масштабах страны, а не одной-двух областей (как ведущий передачи «Достояние республики» я знаю, о чем говорю) — в Ульяновске, наоборот, старые домики выкупают и реставрируют. Пока добивают Москву и Казань, Самару и Архангельск, пока закатывают под бодрую облицовочную плитку фасады старой Пензы и Орла, Калуги и Тулы, в Ульяновске выкупают, расселяют, ставят на охрану, реставрируют и открывают музеи. Восстанавливают целыми улицами, кварталами. Воссоздавая самое важное и ценное что можно — историческую среду.
    Парадокс, но имя идеолога разрушения империи, уничтожения ее культуры, имя человека, чей преемник сделал восстановление даже связи с этой культурой невозможным через физическое истребление ее носителей, — именно это имя спасло от разрушения один-единственный город. Точнее, несколько его улиц. Такая вот рокировочка.
    Все остальное в Ульяновске абсолютно типично. Местный капитал при полном взаимопонимании с местной властью «разыгрывает» остатки старого города, то есть уничтожает его тупо, варварски — как это у нас теперь принято. Новые кварталы выдвигаются вплотную к историческим, кольцо вокруг них сужается, петля затягивается. Единственный, кто оказывает сопротивление, — музей-заповедник. Причем исключительно благодаря личному небезразличию тех, кто эту оборону занял (а уж потом благодаря федеральным деньгам и законам). Эти люди, Александр Зубов и его команда, при знакомстве вызывают стопроцентное восхищение, недоумение — что в наше время есть те, кто упрямо, фанатично предан безнадежному в общем-то делу. С другой стороны, где, в какой еще стране уникальный музей под открытым небом должен охранять себя от собственного города? От своего же государства? В том-то и дело.
    — Как же так случилось? — спрашиваю я местных. — Как вышло, что в таком тихом, элегическом городе могло такое вырасти? Я имею в виду Ленина… Где, в чем причина?
    Но местные отвечают мне: «Извините!»
    — Мы вырастили пай-мальчика, — говорят они мне. — Отличника, медалиста. А вот что он делал у вас — это вопрос, да.
    …И раньше, в университете, где нас насиловали ленинскими работами, и теперь, на «родине вождя», мне все равно непостижимы корни, мотивы. То, что тихушный Симбирск есть родина Обломова — да, понимаю. Вижу. Но Володя Ульянов? Кучерявый юноша, окончивший гимназию Керенского-старшего с медалью? Откуда в нем — полунемце, полукалмыке, полуеврее, полурусском — взялся этот штольцевский, сектантский, аввакумовский фанатизм? На каком из генных уровней он был прошит? Кем из предков заложен?
    А может быть, все дело в шахматах, которые он так любил. Почему бы нет? Быть хладнокровным в победе и проигрыше; уметь жертвовать реальными фигурами для достижения конкретных целей; безжалостно пожирать на пути к этой цели фигуры противника, какими бы значительными они ни были; использовать абстрактную теорию для решения сугубо земных, практических задач — это ведь типично шахматные, гроссмейстерские свойства. А марксизм, которым тогда все увлекались, лишь попался под руку. Стал вроде шахматного учебника. Он просто «сыграл» на нем, сделал блестящую партию. Вышел пешкой в королевы («Есть такая партия!»).
    А уж потом случилось то, что случилось.
    «Нет, не букве тут надо памятник ставить, — говорю я себе. — Не букве, а шахматам, старинной восточной игре».
    Ведь и аппетиты местной власти, и ее «конкретные» цели — это все приемы из арсенала их предшественника. Великого гроссмейстера, злого гения шахматной комбинаторики. В шахматы по крайней мере он играть научился здесь, это точно.

    СПРАВКА "НОВОЙ"
    «На территории федерального Музея-заповедника «Родина В.И. Ленина» (174 га) под государственной охраной находятся 64 памятника архитектуры и 16 памятников истории, среди которых:
    — Музей «Симбирская классическая гимназия»
    — Музей «Народное образование Симбирской губернии в 70—80-х годах XIX века»
    — Усадьба И.А. Анаксагорова, «Музей городского быта конца XIX — начала XX века»
    — Усадьба Черновых, музей «Торговля и ремесла Симбирска»
    — Усадьба А.И. Сахарова, музей «Симбирская фотография»
    — Усадьбы Жарковой, музей «Симбирское купечество»
    — Усадьба Языковых, музей «Симбирская метеорологическая станция»
    — Усадьба Мачевариановой, музей «Градостроительство и архитектура»
    — Особняк фон Брадке, музей «Симбирский модерн»
    — Здание Пожарного обоза, музей «Пожарная охрана Симбирска — Ульяновска».
    В октябре 2008 года на совещании у губернатора Ульяновской области было принято решение понизить статус музея и объявить его «достопримечательным местом» регионального значения, сократив территорию до 6,5 га. В случае осуществления этого проекта сохраненная территория с жесткими режимами застройки и требованиями к правилам сохранения памятников истории и культуры попадает под контроль региональной власти и теряет значение «Музея под открытым небом».


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 11