Глеб Шульпяков

АДАМ, ЕВА

      АДАМ, ЕВА

Эфир закончился, красная лампа погасла.

Саша снял наушники, вытер лоб и встал из-за стола.

– Было круто, – ведущая подняла глаза от экрана.

Она тонко улыбнулась.

– Теперь обязательно поеду в Кёльн.

Саша уныло поблагодарил ее. Знала бы эта девушка в огромных наушниках, какой нелепостью кончилась его  история в Кёльне. Знала бы она, что и Леон, и его идеальный город… Но нет – и нет. Они еще немного постояли у дверей, поздравляя друг друга с праздниками и договариваясь об эфирах на январь. Потом новости закончились и ведущая исчезла в студии.

Уличная влага облепила лицо и руки, и Саша надел перчатки. Ему почему-то не хотелось, чтобы капли, блестевшие на воротах, упали, и он закрыл их мягко. Было начало пятого, в Петровском парке уже стемнело. Аберрация: парк по-осеннему гол и влажен, а сумерки по-зимнему ранние, сказал он. Наполненный приятной усталостью и пустотой, какая бывает после хорошо и в свою пользу сделанного дела, Саша медленно шел сквозь эти сумерки. Новое ощущение: как будто от того, что в природе произошел сбой и время разминулось с собой, что-то собьется и в Сашиной жизни.

За деревьями гудела автострада. Вспышки фар слепили сквозь стволы и Саша машинально опускал голову. Он смотрел на прохожих, чьи силуэты напоминали стволы деревьев, которые почему-то сдвинулись с места и задвигались, замахали ветками. И сейчас, и в студии Саша держал в уме то, с чем прожил день и к чему внутренне готовился: что он увидит Лену и что он не знает, как быть с ней. Он не хотел представлять, что между ними может произойти, чтобы не спугнуть – но что? И у него начинал стучать пульс. Как Саша успеет с индейкой и электричкой? Как-нибудь сложится, привычно успокаивал он.

 На радио он подслушал новогоднюю викторину – слушатели вспоминали яркое событие уходящего года. Тогда, в студии, он внутренне поморщился, но теперь с наслаждением принялся составлять собственный список. Первое, что он занес в него, была его поездка с семилетнем сыном в деревню. Еще весной он решил, что ехать надо только вдвоем; что это будет их первое «мужское» путешествие. Так оно и вышло, правда, потом приехала бабушка. И тогда, и теперь Саша с улыбкой вспоминал, как они допоздна сидели на терраске за баней. Как устроили огромный костер из старых досок. Как съездили на мотоцикле на пруды и карьер. И как вечером он сказал: «Наша деревня, папа, лучшее место в мире».

Да, это было событие вне всяких сомнений.

На второе место поместилась Бельгия, куда они с женой неожиданно съездили в прошлом марте. Как его поразила  фламандская живопись, которую он увидел на серых, словно пустых стенах музея в Брюгге. Саша почти не знал этой живописи, ее было мало в русских музеях, и вдруг столько – сначала в Брюгге, а потом в Брюсселе и Генте, куда они заехали, чтобы посмотреть «Агнца» Ван Эйка.

«Агнца» разглядеть толком не удалось из-за туристов, а вот картина «Сдирание кожи с продажного судьи» до сих пор стояла перед глазами. Он запомнил особенное выражение печальной неотвратимости на лицах экзекуторов – и маленькую собачонку, беззаботно крутившуюся под столом, с которого капала кровь. Его поразило, что картину заказали для зала суда сами судьи. А после случилось событие номер три, он впервые ходил с палочкой.

Колено разболелось после Бельгии. Первые дни Саша терпел, но потом ходить стало невозможно, и его друзья-музейщики выдали ему палочку одного советского поэта. Так Саша неожиданно выпал из ритма, и очутился в параллельном мире, где вокруг него образовывалась пустота, стоило ему войти с палочкой в автобус или переполненной вагон метро; это неуютное ощущение самозванца, когда тебе уступают место. Рассказывая историю с палочкой,  он любил добавлять, что с ним, в сущности, случилась короткая экскурсия в будущее. А потом вышла его новая книга и настало лето, они затеяли покупку квартиры и переезд.

Книга, которую он считал своей лучшей, осталась незамеченной, но лето пролетело в такой суете, что Саша не успел толком расстроиться. Нет и не надо, ладно. Теперь, когда они стали обладателями новой квартиры, Сашины литературные неурядицы стушевались. Он был благодарен жене за то, что она подтолкнула его к переезду. Что они влезли в долги, рискнули, но выиграли. В этой светлой квартире с высокими окнами, где у каждого, наконец, появился свой угол, в жизни Саши должен был начаться новый период. Саша не знал, каким будет эта новая жизнь, все, о чем он мечтал, была новая и большая работа. И вот теперь, после Кёльна… Да. А еще он шутил, что, если жизнь пойдет без резких изменений, без революций и переворотов, гроб с его телом когда-нибудь вынесут именно из этого подъезда. В окружении внуков и немногочисленных, но верных почитателей… Эта мысль нехорошо, зло заводила его. Саша даже выбрал во дворе тополь, под который его гроб можно поставить. «Хотя бы в чем-то наступила ясность», говорил он жене. В том, что жена его переживет, он не сомневался.

Саша снова перебрал лето: все, пусто. Хорошо, давайте поднимемся в осень, предложил ему невидимый слушатель. Тут первое место занимала их с Юрой вылазка в деревню Горницы. Она находилась неподалеку от деревни, где у Саши была изба и где по соседству жил Драматург. Горницы была мертвой деревней, дорога туда вела непролазная, разбитая дождями и лесовозами. И вот Юра, Сашин школьный друг, регулярно наезжавший к нему в деревню, наконец поменял машину. На джипе с лебедкой да по подмерзшей глине они пробрались туда, где в нечеловечной, а уже природной, звериной глуши, среди заросших и сгнивших изб, и одичавших яблонь, трава под которыми усыпана никому не нужными фруктами, стояла полуразрушенная Владимирская церковь, построенная славным Львовым… Но дальше, дальше. Саша снова перебрал осень. Стоп! Он поежился. Как это ничего не было? А Ленинград? А тетка Тамара? А похороны? Он вспомнил серые холодные дни в Питере, кладбище и поминки, и снова ощутил тихое отчаяние, которое поселилась в нем со смертью любимой тетки. Она была сестра отца и мать Сашиного двоюродного брата. В детстве, когда родители уезжали, он жил у них; Тамара была ему второй матерью; он был привязан к ним. Тетка оставалась предпоследней из «старших» в их семье, куда Саша включал родителей, их сестер и братьев, а также своих племянников и кузенов. И вот старших, кроме Сашиной матери, в этой семье больше не осталось. Теперь задние, стоячие ряды на семейном фото приходилось занимать им, детям.

Вот и всё, подытожил Саша. Хватит, пожалуй. «А Кёльн?» Спросил все тот настырный собеседник. Саша на ходу пожал плечами. Если поездку к Леону можно считать событием, то встреча с Вадим Вадимычем была сомнительным приобретением. Так? Саша невольно поискал глазами, кому ответить.

«Да, можно», ответил тот. «Только почему мысль занести в список Лену не пришла тебе в голову?

Так ведь и год не закончился, сказал Саша.

У метро садились в маршрутки, многие навеселе, и громко и грубо шутили или сквернословили. Глядя на бесформенные пакеты с продуктами, Саша вдруг вспомнил деревню, что он так и не договорился с Драматургом насчет поездки. Он набрал номер, но связи не было, он набрал снова. Потом еще раз. Наконец гудки прорезались.

– Алло! Привет! Ты…

Но Драматург перебил его. 

– Я уже здесь!

Он говорил быстро, пока связь.

– Снег есть! Нет, это Лёха орет, он уже пьяный. Что? Приезжай, конечно. Люська запекла ногу. Ха-ха-ха, нет! Не Лёхину. Свою. Привези петарды и лампочки! Ты когда хочешь?

В трубке слышались голоса и даже одинокие выкрики, деревня уже праздновала. Саше вдруг захотелось оказаться с ними – там, где нет ни Лены, ни индейки, ни городской суеты, каждый год одной и той же, одной и той же.

– Числа четвертого, пятого… – ответил Саша. – На Рождество.

Потом связь оборвалась.

Значит, Драматург уже там и Саша поедет один. И не забыть про лампочки. А, может, сразу – числа второго? Нет, надо побыть вместе. И надо позвонить Юре, он тоже хотел ехать. Это было бы хорошо, с Юрой веселее. Хотя у Юры любовная драма, он вторую неделю пьет. В таком состоянии за руль… четыреста километров… Тут Саша заснул, а когда проснулся, объявили Новокузнецкую.

 Он выбрал Замоскворечье: в юности он любил это место да встретить знакомых тут меньше риска. Когда Саша поднялся, Лена уже ждала его. Она стояла у памятника, и Саша, не выходя из колоннады, несколько секунд смотрел на эту совсем еще девчонку в цветастой вязаной шапочке. Он почувствовал себя школьником, который сбежал с уроков. Именно в той, которая теперь переминалась на длинных и тонких, как у жеребенка, ногах – заключалось для него теперь нечто важное. Он решил, что каким-то непостижимым образом и свобода, и вдохновение теперь зависят от этой девушки. Но каким? Этого он не мог понять.

– Привет! – она обернулась, когда он подошел. – Какой-то странный памятник. Кому? Они совсем голые.

– Это фонтан, – ответил Саша, быстро поцеловав ее холодную щеку. – Адам и Ева.

В центре фонтана сидели на яблоке двое обнаженных.

– Холодно… – пожалела первых людей Лена.

 Саша решил, что это будет  экскурсия. Так он сказал себе еще днем, и постепенно вошел в эту роль. Показывая Лене Замоскворецкие углы, он с удивлением узнавал и переулки, и подворотни, по которым гулял когда-то – и которые за эти годы почти не изменились. Он про себя улыбался и воронам в липах, по осеннему недовольно вскрикивавшими, и тому, что юность позади, а здесь все как раньше, и даже вросший в стену кривой тополь, которому он когда-то посвятил стихотворение – вот он. Он показал Лене усадьбу Островского и дом с мусульманским карнизом; мечеть; антикварные избенки с резными наличниками, о существовании которых он забыл – а те и без его памяти прекрасно перебрались в новое время.

Лена не понимала половины того, что он говорил, она слышала не слова, а звук голоса, и этот голос обволакивал сознание. Умный, взрослый, известный  человек – и вот так просто, на равных, говорит с ней. Она нравилась себе в этой роли. Такой, какой видела себя в его глазах. Это поднимало над собой, причем буквально, когда не чувствуешь как переставляешь ноги. Она боялась только одного, сделать или сказать что-то, что разрушит эту пелену и невесомость. Слушая стихи про дерево, она только молчала и улыбалась. То, что происходило сейчас, казалось ей тем, что было так давно и настойчиво желанно. Жизнь, от которой Лена ждала большого счастья, давно свелась к букинистическому отделу, в котором она работала среди старых книг и немолодых, некрасивых женщин. Ей все чаще становилось панически жалко себя. Она научилась отчетливо представлять, что не успеет заметить, как сама превратится в одну из них. В длинной неопрятной юбке и домашних туфлях, с неухоженной кожей и нелепой прической – будет обсуждать пьяницу и бездельника-мужа и такого же, в отца, сына. Лена готова была на все, чтобы  избавиться даже от мыслей об этом. Чем интереснее Саша рассказывал, чем чаще произносил новые слова и названия дальних стран, тем больше Лене казалось, что эти слова и страны, эти стихи и ее тоже каким-то образом касаются. Что они и есть то, что обещала жизнь – в самом начале, когда речной кораблик отчалил от Дома на набережной и повез по ночной воде Москвы-реки в будущее.

 

Они вышли к «Берлину» – Драматург, живший неподалеку, называл так новый квартал на набережной, заселенный известными немецкими банками и компаниями.  Офисы перед праздником закрылись, квартал пустовал. Они вышли к Звереву мостику. Саша вспомнил Сверчка, тот всегда водил сюда девушек, и решил сделать так же. Он не знал, как вести себя с Леной, когда слова закончатся, он знал только одно, что хочет поцеловать ее как тогда, у метро, но как было вернуться в тот вечер? Лена остановилась у парапета и не сводила глаз с уток, которые  плавали у берега. Огни на той стороне бросали на ее лицо отсветы. Она повернула голову, как будто хотела что-то спросить или сказать, и все Сашины вопросы отпали. Ее губы сухо блестели в этих отсветах, а зрачки были беспомощно расширены. Саша почувствовал, как проваливается в эти зрачки. Он закрыл глаза и прикоснулся к ее губам, и они целовались, пока машина, выруливая из арки, не обдала их светом.

– Пойдем, – Саша взял ее за руку.

Он удивился и обрадовался своему решению.

– Куда ты хочешь? – спросила она. 

– На Волгу, – ответил Саша.

Он сказал это с усмешкой, но Лена слышала, как изменился его голос. Она спрятала лицо в шарф и посмотрела на воду и уток, словно видела их в последний раз. Потом они быстро, как заговорщики, пересекли улицу. Сколько у него времени? Проклятая индейка.... Но решение было принято, и его принимал другой человек. Он напомнил Саше, что Драматург в деревне и  квартира пуста. А ключи Саша возьмет у соседки, она его знает. И тогда вы с Леной останетесь вдвоем. Ты же этого хочешь? А потом Саша успеет и за индейкой, и на электричку.

– Люба? – спросил он в домофон. – Это Саша. Можно?