Глеб Шульпяков

С НОВЫМ СЧАСТЬЕМ

С НОВЫМ СЧАСТЬЕМ

Ножи и вилки, тарелки и подсвечники, темные и прозрачные бутылки, бокалы и рюмки – праздничный стол отражался в стеклах веранды и напоминал макет города. Елочная мишура мерцала. С улицы яростно светил соседский фонарь - и голая трава, которую он освещал, блестела как копирка. Шел с перерывами мелкий сухой дождик. До Нового года оставалось два часа.

Саша приехал и тут же подоспели первые гости, поэтому времени выяснять, почему и где он задержался, попросту не осталось – добрался, довез индейку и ладно. Принимая и раздевая гостей, несколько раз Саша ловил на себе взгляд жены, но когда их глаза встречались, она только улыбалась, а Саша разводил руками. Он шел на кухню.

Саша нарочно долго толкался на кухне, пока теща не выдворила его к гостям на веранду. Он что-то съел, выпил, но не почувствовал вкуса ни того, ни другого. Перешел в гостиную. Там они принялись собирать с детьми какую-то шаткую штуку из реек, которая должна была стать воздушным змеем («зачем зимой змей?»). После змея он привязался к Бонфи, их итальянской подруге, и подтрунивал над тем, что жена Саши хочет познакомить ее с Карлушем. Та притворялась, что ей это безразлично, но видно было, что она задета. Саша в шутку просил прощения, и снова ловил взгляд жены.

Чтобы спрятаться от этих взглядов, он поднимался наверх. Он решил, что если она его спросит, он скажет про роман, что принял, наконец, решение и не будет продолжать его. Это выглядело бы убедительно, тем более это была правда. И Саша поразился своей изворотливости, о которой не подозревал раньше. Да, это будет хорошим  объяснением.

Он постучал и заглянул в гостевую комнату. Там перед зеркалом устроилась Аня, актриса – младшая сестра Сашиной жены. Она приехала на праздник с детьми и мужем и Саша садился у стола, невольно любуясь правильными, немного азиатскими чертами своей неродной родственницы, этой дальневосточной красотки. Он расспрашивал Аню о театре и о погоде в Питере. Та рассказывала, быстро и много отвечая в зеркало, о закулисных интригах, сырости и ангинах, и Саша притворялся, что слушает. Но даже тогда, когда он слушал, а потом помогал Ане застегнуть молнию, ему казалось, что все эти женщины, и его жена, и Аня, и теща, и Бонфи – не только слышат запах той, которую два часа назад он держал в объятиях, но даже читают на лице его мысли о ней.

Саша опускал лицо к воротнику свитера. Да, так и есть, пахнет духами. Но делать ничего было не надо, он ошибался; от того запаха, который несколько часов назад вытеснил все запахи мира, не осталось ничего, только воспоминание, и это его он слышал как запах. В реальности же одежда и волосы пахли электричкой, а джинсы на коленях, где он держал индейку, жареным мясом. А запах существовал  только в памяти.

Саша прокручивал ее снова. Но что именно? Мост и огни на воде? Ее холодные, мягкие, обветренные губы? Змеиную улыбку старой соседки? Вино, которое он нашел в квартире у Драматурга, и которое она выпили? Все, что произошло потом, произошло быстро и неловко, а дальше Саша сразу засобирался. Он опаздывал и нервничал, и Лена это видела, и он видел, что она видит, и нервничал еще больше. Они молча оделись. Лена спустилась вниз, а Саша позвонил к соседке и, нарочно глядя в глаза, вернул ключи. Так же молча они пошли к метро. Все то время, что он ехал в кафе на Грузинскую, шел по переходам на Комсомольской – и тащился в пустой электричке по праздничным пригородам – перед глазами была только ее ладонь. Как Лена, когда он любил ее, прижимала ладонь тыльной стороной к губам, словно хотела закрыть губы и рот и всю себя. Ветка ладони и темные, с расширенными зрачками, глаза. Ни в тот момент, ни теперь Саша не мог понять, что означал этот взгляд, к чему она в себе прислушивалась. Хорошо ей было? Или?

Он спустился в туалет и проверил телефон. Нет, никаких сообщений. «Как ты?» – он включил воду и набрал новое. Это было уже третье и оно тоже осталось без ответа. Все, что Саша получил от нее, было еще в электричке, что все в порядке, она добралась до дома. Так пишут приученные родителями школьники. И все. А дальше молчание, которое Саша не знал как расценивать.

Он вышел на лестницу и тут же, на площадке, остановился. Он вдруг ясно понял, в чем дело, почему она не отвечает. Потому что больше ничего не хочет, понял он. Ты разочаровал ее. Элементарно плохо проявил себя в постели. Семейный увалень, тюфяк. Забыл, как это по-настоящему делают. И теперь она просто жалеет, что отдалась такому. Поскорее забыть, смыть тебя, вот о чем она думает.

 

Это открытие настолько поразило Сашу, что он несколько минут стоял на лестнице. Да-да, прошептал он. Господи! Невидящим взглядом он обводил разбросанную в прихожей обувь. Да, так. Идиот несчастный. И в тот же момент в голове у него начинало звенеть и дребезжать. Обувь и стены, и лестница дребезжали тоже. Он не понимал, откуда этот звон и трогал лоб, но это звонили с улицы; кто-то приехал и ждет чтобы открыли ворота; надо было идти.

Очнувшись, он сбежал по лестнице и взял трубку.

– Да, алло!

Это был Карлуш.

В дверях Саша обернулся и снова столкнулся взглядом с женой. Та хотела что-то сказать, потом сразу передумала – и вдруг попросила первое что пришло ей  в голову: возьми детей на улицу. Те с визгом и грохотом бросились одеваться.

Через минуту всей толпой они вывалили под мелкий дождик. Дети исчезли за террасой, где под навесом лежали дрова, а Саша, накинув капюшон, пошел к воротам. Мокрый замок выскальзывал из пальцев, наконец в щель ударил свет. Машина, выхватывая фарами то угол террасы, то колодец, то дерево, въехала на двор. Свет уперся в кирпичную стену и выключился. Саша запер ворота. До Нового года остался час.

 

Саша не знал, что с Леной, и не мог знать, поскольку он, выдумавший десятки персонажей, в этой истории сам превратился в одного из них, и теперь это была не его забота, забегать в будущее. Но читатель, он-то свободен. Он-то с сюжетом никак не связан. И может, может подсмотреть в скважину. А что там в действительности? Что происходит? Почему, когда до Нового года час, Лена не выходит из комнаты? Да, это она – лежит, обхватив руками большую плюшевую мартышку. В дверь стучат, родители зовут к столу. Увещевает бабушка. Из компании, куда она пойдет догуливать праздник,  шлют сообщения молодые люди. Ее попугай не кормлен, в  домике у черепахи не убрано. Она запрещает себе слезы, но они наворачиваются сами. Унижение и обида. И изумление – что такое возможно не в кино или книге. Что это ею так бесцеремонно, равнодушно воспользовались. Как вещью или игрушкой. Так она чувствует себя, отброшенной игрушкой. Которая все видит и слышит, все помнит. Но для чего? И зачем теперь помнить все это? Как буднично, не глядя в ее сторону, этот человек оделся, и как от того, что он даже не посмотрел на нее, словно побрезговал, она покраснела и не знала, куда девать себя. Как отвернулась, чтобы он этого не заметил, ссутулилась. Ей было стыдно своей наготы, но больше она стыдилась своей наивности. Ей хотелось лежать рядом с ним, прижав к себе его большую руку, а он вышел на балкон покурить, чтобы она могла поскорее привести себя в порядок. Какая-то электричка, какая-то индейка на Грузинской. Семья, дача. Лена знала, но эта «семья-дача» была для нее на другой планете. Как дальний и практически несуществующий родственник. Разве они имели значение? Если здесь, на этой планете, были только он и она? А теперь Саша ждал ее в дверях с мусорным пакетом. Она видела как он выбросил в этот пакет то, что использовал, когда был с ней. И теперь хотел эту улику поскорее вынести из дома. Ты сама теперь как эта использованная вещь, говорила она себе. Ненужная и грязная улика.

Одевайся, слышала она его голос. Малыш, уже поздно. Новый год на носу. Мы опаздываем. Поехали.

И это все? Она как во сне просовывала руку в рукав. А дальше? Машинально поправляла волосы. Жить своей жизнью? …Шли на ветру к метро, огибая с разных сторон лужи. Нет, говорила она, сейчас он обнимет и скажет то, что ты ждешь. И ты скажешь. И ветер кончится. Но Саша так сухо, отрешенно ткнулся губами в ее щеку, что от обиды она могла только сжать зубы. Голая посреди подвыпившей грязной толпы, вот что она чувствовала. Голая и несчастная как эти двое несчастных на фонтане у метро, Адам и Ева.

Напиши как доедешь, сказал он. Нет, завтра я со своими на даче. Потом? Потом в деревню. Конечно, я напишу. Целую. Увидимся.

 

Бонфи была итальянкой по папе, а по маме москвичкой. В огромном дворе на Ленинском проспекте, где они жили, девочки познакомились еще в колясках, выросли в одном дворе и отучились в одной школе. Но дальше их пути разошлись в пугающе разные стороны. Бонфи только в юности жила в Москве, а потом, когда погибла ее мама, переехала в Европу. Это был несчастный случай, маму сбило машиной в Италии, когда отец впервые привез ее к себе в Рим. После этого он больше не хотел жить в Москве и забрал сына, младшего брата Бонфи. А Бонфи ехать отказалась, она осталась с бабушкой и дедушкой, для которых теперь стала как дочка. Только потом, отучившись в МГУ, когда открыли границы, она переехала к папе. Но в Риме, где он жил, никакой работы не было и через пару лет Бонфи перебралась в Лондон. Ей повезло, она устроилась преподавать языки в престижную школу и с тех пор жила в этом огромном холодном муравейнике. Она жила одна и вскоре уже не мыслила себя без Лондона, как будто специально созданного для одиноких людей с причудливыми биографиями. Два раза в год она выбиралась из своего города – летом к папе в Италию, в провинцию на море, куда он перебрался из Рима – а зимой к подруге в Москву встречать Новый год. В Сашиной семье она давно была негласным членом. Саша называл ее «наша княжна Марья».

Как я уже сказал, Бонфи жила одна и Сашина жена хотела познакомить ее с Карлушем. Не то чтобы она не любила его, просто он казался ей человеком, в некоторых вопросах непростительно недалеким. Например, Сашу он считал слишком беспечным, и Сашина жена это видела. Всем своим видом он говорил, что не понимает, как можно вести праздный образ жизни, когда жизнь вокруг катится в бездну. Это был синдром человека, который по работе постоянно сталкиваться с нарушениями закона, и Саша понимал это, и не придавал значения. Он пытался убедить в этом и жену, но ей все равно не нравилось, что Карлуш даже мысленно осуждает их. Он европеец, но он деревяшка, бесчувственный человек, говорила она. Мы же в заложниках, как он этого не понимает.

Но Бонфи, эта тихая итальянская англичанка?

Ей казалось, они подойдут друг другу.

 

Когда Саша привел Карлуша, Бонфи рассказывала о своей школе. Это были амурные и абсурдные истории из жизни новых лондонских русских, а также их прислуги. Темы для урока часто брались из жизни, так было построено обучение, и постепенно Бонфи, не выходя из собственной квартиры, невольно погрузилась во все перипетии этих полукриминальных полумыльных опер.

– И вот эта Бат Шева, израильская девочка из общества Каббалы, выясняет, – рассказывала Бонфи, – что ее русский жених это сын…

Она звала знаменитую фамилию.

– Но это меняло дело, – она посмотрела на Карлуша. – Когда массажистка родила ему третьего, он решил, что ей пора выучить русский. Ни жена, ни сын ничего, разумеется, не знали. Только накануне свадьбы…

– А вы? – неожиданно перебил ее Карлуш.

Бонфи сделала вежливую паузу, но Карлуш молчал.

– Что?

– За вами должна охотится желтая пресса, – заметил он, не поворачивая головы.

Он сказал это с иронией в голосе. Бонфи почувствовала это, но решила, что не слышит иронии, и сделала страшное лицо:

– Что вы! – ответила она. – Меня убьют тогда.

Карлуш усмехнулся.

– Знакомься, – сказал Саша.

Бонфи подняла серые глаза и посмотрела одним из тех мягкий лучистых взглядов, за которые Саша и прозвал ее «княжной Марьей». Но Карлуш не ответил, он смотрел  все так же вниз и в сторону. Не глядя друг на друга, они пожали руки. Карлуш боком, как в каком-то танце, отступил в угол и там застыл с бокалом. Он рассматривал старые елочные игрушки. Он почти неслышно усмехался. И сейчас, и потом, когда они находились в одном с Бонфи пространстве, в комнате за столом или на улице у костра, на каждую ее реплику, на каждую фразу он именно так, коротко и тихо, усмехался. Ему было не по себе, что он оказался в компании не единственным иностранцем. Надменная итальянка, эта Бонфи. Несчастная неудачница, возомнившая себя римской патрицианкой.

Эту усмешку Бонфи заметила, и все поняла, только дернула плечом. Она отвернулась к Ане, которой не терпелось узнать продолжение с массажисткой. Но настроения рассказывать больше не было. Бонфи вдруг почувствовала скуку и уныние; что она здесь лишняя. И она решила, что оскорблена этим.

– Ты же знаешь, я не ем это! – она почти крикнула, когда жена Саши предложила что-то. Она повернулась к детям и стала с ними настраивать какую-то электронную игрушку. На лбу у нее проступили морщины, а пигментное пятно потемнело. Ей была противна чужая тушь и помада, которыми она пользовалась. Несчастный коротышка, португалец! она задыхалась от гнева. Свести меня с ним? И чтобы потом твой Саша всё описал в романе? Как ты глупа! Нет, надо быть выше этого. Надо оставаться собой. Мы друзья, но я не позволю им испортить мне праздник. Нельзя позволить им насмехаться надо мной.

Так она думала, но было поздно, хорошее настроение улетучилось. Улыбка выходила деланной, она себе больше не нравилась. Ей захотелось обратно в Лондон, в свою одинокую пустую квартирку. В город, где никто никому не нужен, ничего никому не должен. Теперь ее раздражало даже семейное счастье подруги, оно казалось ей (как и Карлушу, кстати) мелким и сытым, еще более сытым и безмятежным, чем жизнь тех, кому она преподавала. Она решила, что ей жалко даже маленького сына своей подруги; кем вырастет этот, так ею любимый, мальчик, этот барчук? Она не знала куда девать себя и напоминала себе обиженную английскую гувернантку из русского романа. Она вышла на кухню помогать Сашиной теще. 

– Кажется, ничего не выйдет, – прошептал жене Саша.

Та пожала плечами. Она мало знала Карлуша, только его отношение к их образу жизни, но не его самого. А Саша плохо знал Бонфи. Сами же они ничего выяснять друг про друга не хотели. До Нового года осталось полчаса.

 

Чтобы не пропустить куранты, Саша вынес на улицу радиоприемник. Заиграла праздничная музыка. Сухие сосновые поленья, сваленные детьми в кучу, не успели промокнуть и быстро занялись. Костер с треском и искрами разгорелся. Во всем новогоднем празднестве Саша больше всего любил именно это время. Полчаса до полуночи, в окнах движутся тени, гости веселятся – а тут темно, костер. Выпасть из времени, побыть вот так. Так сидят «на дорожку». Каким будет год? Саша никогда не загадывал. Все что он говорил себе в такую минуту, что просил у костра – это «вернуться прежним человеком». Он всегда повторял эту фразу, которую уже и не помнил, где услышал. «Вернуться прежним человеком».

Пора было звать гостей к костру, но Саша передумал и достал трубку. Медленно, словно машинально, «пролистал» телефонную книгу. Поскорее, чтобы не передумать, нажал кнопку. Он смотрел на огонь и с каждым гудком костер горел все тусклее, а сердце колотилось как бешеное. Потом звонок сбросили. Он набрал снова – снова сбросили. Сердце остановилось. Саша почувствовал огонь на лице и холод отчаяния внутри. Да кто она такая? в сердцах прошептал он. Что ты ей позволяешь!

Саша встал, чтобы набрать воздуха, и сел у костра снова. Он хотел посмеяться над собой и тем, что случилось. Но вместо этого ему представилось, как она рассказывает о своем нелепом приключении подругам. Как они читают его сообщения. Смеются. Советуют, что ответить. Он видел это настолько отчетливо, что закрыл глаза от гнева. «Безмозглая малолетка!». Нет, нет (он с тоской посмотрел на окна). Надо покончить с этим сейчас, пока не поздно. Где эта чертова опция? «Удалить контакт?»

   Да!

Саша с хрустом нажал на кнопку и контакт «Лена» был удален. Но внутренний насмешливый голос того, кто все это время следил за ним, успокоил его. Ее номер никуда не делся, не бойся – сказал Сухой (так Саша называл его). Ты записал его на карточке, которую она дала в магазине. Ты сохранил ее, она лежит в столе.  Да и вообще (Сухой устало поднял глаза) – что за проблема отыскать телефон человека?

Саша Сухой было имя мальчика, с которым наш Саша учился в первом классе. Этот белобрысый ушастый мальчик напоминал Саше старичка, поскольку мог урезонить кого и что угодно, и с тех пор Саша, когда слышал внутренний голос, представлял этого мальчика. Теперь, когда Сухой снова все объяснил и всему нашел смысл, Саша вытер пот и с бессильным облегчением посмотрел на окна. На тени, беззвучно ходившие по веранде. Это было облегчение человека, избежавшего катастрофы. Он был счастлив и благодарен Сухому, что вместе им удалось обмануть друг друга. Что он вернулся на путь, с которого так малодушно хотел сбежать. Он понял, что готов на что угодно, лишь бы снова увидеть ее взгляд и руку на губах. Сознание этой простой вещи сделало его всесильным и беспомощным. Он снова с тоской посмотрел на окна, как будто там был ответ на его вопросы. Но какие? Ему казалось стыдным и странным, что он, по-прежнему не мысливший своей жизни без жены и ребенка, может думать обо всем  этом. Что он, готовый растерзать любого обидчика своей жены, сам этот обидчик. Но ради чего? Чтобы побыть влюбленным школьником? Который ждал всю ночь у подъезда?

«Ибо юная красота, Федр, божественна и вместе с тем зрима, и это она путь художника к духу», процитировал Сухой. Саша усмехнулся. Еще недавно он так упоенно и снисходительно рассказывал своим студентам о новелле Томаса Манна, а теперь сам стал несчастным счастливцем Ашенбахом. Он попал в ловушку и не хотел выпутываться из нее. Он хотел, чтобы события жизни сами каким-то образом освободили или уничтожили то, что сложилось. Так он поступал всегда и так решил поступить сейчас. До Нового года осталось пятнадцать минут.

 

Когда наспех и кто во что одетые, и веселые, гости вышли наконец на улицу, над головой, невысоко в соснах, одна за другой уже рвались соседские ракеты и фейерверки. Мокрая трава озарялась вспышками. Искры падали и гасли, и взлетали снова. Дети визжали и прятались, и снова выбегали под салют. Все смешалось и даже музыка, которую Саша сделал погромче, сливалась с канонадой.

– Давайте, давайте, давайте!

– Не успеем же!

Он открывал бутылку и разливал.

Все чокались «за уходящий».

Ледяная пена текла по пальцам.

– Карлуш?

Саша поискал глазами приятеля.

Тот смотрел салют.

– Все в порядке? – Саша подошел к нему.

– Да, все хорошо.

Карлуш отодвинул свой бокал.

– Почему? – Саша снова потянулся чокнуться с ним. 

– Плохой год, не буду пить за него.

 – Давай, – Саша предложил снова.– Что-то же хорошее было.

– Нет, – отказался Карлуш.

По радио ударили куранты.

– С Новым годом!

– С Новым счастьем!

– Ура-а-а!!!

 

Обнимались и целовались, а дети прыгали вокруг костра и били по горящим поленьям палкой. В небо ударяла струя искр, дети визжали. Аня танцевала, а теща хлопала и пританцовывала. Огонь метался, бросая на лица яростные отсветы. Все громче грохотал салют, все забылось и смещалось. Наступил тот короткий момент, когда люди безотчетно, бессмысленно счастливы. Им кажется, что этим счастьем, если оно есть сейчас, будет озарен весь год – точно так же как сейчас озарены их лица. Они снова пили, теперь совсем какое-то забубенное, привезенное Аней шампанское. И Саша видел искры фейерверка, которые отражались в его бокале. Потом муж Ани, актер, переоделся в гараже дедом Морозом и появился на веранде в красном халате.

– Сморите! – Саша показывал детям на окна.

Те прятались за спиной, толкали друг друга и выглядывали. Но Дед Мороз уже исчез, а муж Ани незаметно вернулся. Пора было в дом. Дети бросились к елке, затрещала оберточная бумага. Взрослые, посмеиваясь, рассаживались вокруг стола и тоже обменивались подарками. Только через сорок минут Саша незаметно вышел на улицу, чтобы подбросить дрова в огонь. Он проверил телефон, но сообщений от Лены по-прежнему не было.