Глеб Шульпяков

ДЕНЬ КОТИКА

ДЕНЬ КОТИКА Десять лет назад в разговоре в Петром Вайлем мы обсуждали Манежную площадь, какой она стала после «реконструкции». Я сетовал, что Москва исчезает на глазах; теперь это чужой и некрасивый город. А он возражал, что нет; не переживайте; это вещи всё равно в ее купеческом, мещанском духе. Грубые скульптуры и фонтаны, нежные вазоны и башенки – он воспринимал всю эту кучерявую «бижутерию» как проявление вечной московской пошлости. Для него Манежная была как в московском доме прихожая (перед гостиной-Красной) – где тоже ведь стоят фарфоровые котики. Это был остроумный ответ и я не нашел, что возразить ему. А потом его не стало и мне приходится говорить в пустоту. Что быть в Москве наездами из прекрасного европейского города и размышлять о ее вечной пошлости это одно. Другое дело жить среди этой пошлости. Годами видеть из окна не собор Святого Витта, а этих вот бетонных котиков. Не Карлов мост, а собачек и слоников, увеличенных бездарным воображением архитектора до размеров Цирка. Если человека с детства окружают котики, рано или поздно они проникают в голову. Делают его собой, превращают. Ведь человек есть то, на что он смотрит, что видит. Сначала эстетика, потом этика. И если человек вырос среди «котиков», что удивляться его жизненной философии. Его «крымнаш» это тот же котик, увеличенный до размеров полуострова. Ты вспоминаешь Москву конца восьмидесятых. Мрачную, пустынную. Непредсказуемую. А мне запомнилось ощущение ее древности. Времен Василия Темного («как нынче помню Калиту», так?) Это был короткий отрезок, когда в городе вдруг проявилась его архаика. Настоящий, стоический и мужской, то есть именно городской дух. Армия Тохтамыша, казалось, стоит у ворот. Момент истины. А потом этот промежуток кончился. Пошлость вернулась, разлилась, раскинулась. Ведь искусство хрупко, а мещанин вечен. Можно выкосить интеллектуальный цвет нации, высушить ее мозг и вытоптать душу. Но ее пошлость? Нет, нет и нет. Она непобедима. И тебе ничего не отается, как сосуществовать с ней. Жить в родном городе иностранцем, держать дистанцию. Вечная транзитная точка: с Востока на Север, обратно. Москва! Только поставь шлагбаум и собирай мзду с проезжающих. Больше и делать-то ничего не надо. Так было с самого московского начала, «до», «во время» и «после» монголов. Советский лозунг «порт семи морей» только подтвердил статус. С тех пор «крепкий хозяйственник» лучший комплимент отцам города. Не важно, что все они ворье и продажные сволочи, на то «хозяйство» и «крепкое». Вопрос один, что тебе-то в этом «хозяйстве» делать? Если нет ничего общего? А от того, что есть, ты бы хотел избавиться? То, что исторический центр Москвы был на глазах уничтожен, когда-то стало моей личной драмой. Но жить в городе, ежеминутно переживая его утрату, невозможно, это саморазрушение. И я приучил себя, что не имею к Москве отношения. Что-то вроде буддийской практики, ежедневный и методичный аутотренинг. В конце концов, с лица земли исчезали и не такие города. И не с такой историей. И не с такой культурой. Что с того, что ты здесь родился? Что здесь умер твой отец? Если городу нет до этого дела, если жителям нет дела до города, тебе до него и них – какое? Забудь о нем, переверни страницу. И ты знаешь, мне это удалось. Когда я описал город, каким его запомнил, в своих книгах, этот, новый город стал мне окончательно безразличен. Мне стало все равно, что с ним случится, поскольку терять мне было больше нечего. Наверное, это самый страшный итог времени: не забвение, а безразличие. «Спокойное безразличе сердца», словами Пушкина. Но, представь, и это оказалось иллюзией! Оказалось, что жить без родного города все равно невозможно, это каторга. И ты ищещь замену. Невольно, не специально. А потому что твоего города больше нет. И чудо случается, такой город находится. Сам, ты просто однажды попадаешь в него – и навсегда проваливаешься. Стамбул, Рим. Города-отчимы, заменившие мне Москву-покойницу. Два вечных города, куда можно возвращаться тоже вечно. И в этом смысле я москвич, конечно.