Глеб Шульпяков

НОСТАЛЬГИЯ

НОСТАЛЬГИЯ В этом сентябре я отвел сына в школу, в первый класс. Было хорошее раннее утро, город в такие часы открываешь заново. Школьный двор, толчея. Цветы. Музыка, какая-то старая школьная песенка. Не детская, а именно школьная, про банты и парты, которую я не слышал тысячу лет, наверное. И произошел щелчок. Вкус утреннего воздуха, шум машин и детских голосов, стриженный затылок моего сына, его какой-то по-взрослому тревожный взгляд – я был сразу в двух точках. Здесь, собой – папашей с фотоаппаратом. И на школьном дворе в прошлом (я даже почувствовал холод на стриженом затылке). Мне удалось не просто вспомнить, а пережить ощущение этого дня 37 лет назад. Я был в прошлом и в настоящем, которое из прошлого выглядело как будущее. Время перестало существовать или спрессовалось. И это пронзило. Мне даже пришлось отойти в сторону, чтобы никто не видел, как на глаза навернулись слезы. Ведь той жизни, и у меня, и у него – уже никогда не будет, просто ребенок пока не понимает этого. В этом и заключется ностальгия, одна из ее форм, для которой в русском языке, к сожалению, нет слова. Каким ты был, найти в себе себя. Преодолеть хотя бы на мгновение это расстояние. А музыка просто сыграла роль катализатора, это были бисквиты Пруста. Я хорошо помню как в юности бессильно и яростно переживал, что никогда – НИКОГДА – не смогу оказаться на московской улице конца XIX века. Не увижу Петровку и Столешников с газовыми фонарями и извозчиками на снегу. Не почувствую этого воздуха. Не услышу этого языка. Не попробую этой еды. Не увижу этих людей. Или в Москве предвоенной, сороковых годов, на пике этого чудовищного проекта. Мне было невыносимо тоскливо думать, что нельзя побывать на литургии в константинопольской Святой Софии, какой она была в VII веке; увидеть как император совершает обряд омовения ног беднякам, например; самой службы, большее похожей на мистерию. Их нет и никогда не будет. И Бородинского поля не будет, только небо над ним. И Дня Победы. Это и есть ностальгия. Когда Время уходит, когда умирают его свидетели, человеку просто ничего не остается. Архитектура, музыка, старые фотографии – все это мусор, кожура. Внутри пусто. Жизнь, которая породила их, исчезла. Выпорхнула, мир не поймал ее. Сколько бы хитроумных приборов не изобрел человек, ее не вернуть. Наша попытка приближения к ней обрачивается ностальгией, когда ты ощущаешь свою беспомощность перед картиной древности, ведь ты не можешь к ней приблизиться. Мой отец умер, когда я был в старших классах, и я узнал, что такое ностальгия, когда отступает горе. Ностальгия по тому, что могло бы, но не случилось. Что было запрограммированно, но дало сбой. Восприятие ребенка цельно, это любовь, но теперь, когда я приближаюсь к отцу по возрасту, одной моей любви не хватает, ей нужно то, что ты бы назвал Логосом. Есть вопросы, на которые никто, кроме него, мне не сможет ответить. И эта утрата невосполнима. Какой могла бы стать моя страна, если бы не? Современная литература? Почему в ней почти не осталось носителей мудрости и бесстрашия, внутреннего морального стержня? А только это бесконечное разочарование, которое я чувствую? Ностальгия по духовному и человеческому авторитету; что бы сказал Милош или Бродский, их реакция – мне ее не хватает. Ностальгия это, конечно, тоска по себе. Ведь мы разные, состоим из прошлого и настоящего, и даже из того, чего с нами не было – из Петровки XIX века и Софийской всенощной; из тех и других эмоций, воспоминаний. И других у нас не будет. Можно потерять страну, закопать талант, можно оставить привычное окружение, забыть знакомых и разойтись с близкими, но в этом не будет ностальгии. Ностальгия просыпается в тот момент, когда мы чувствуем, что теряем собственную цельность. Чувствем невосполненность. Ностальгия это тоска по внутренней полноте и равновесию. По законченности внутренней картины. Примирить то, что распадается на части. Вспомнить то, чего не было. Жаль, в русском языке нет слов, чтобы обозначить эти вещи.