Глеб Шульпяков

"ВАДИМ ВАДИМЫЧ"

      "ВАДИМ ВАДИМЫЧ"

Эта история произошла со мной прошлой осенью в Германии. Я приехал в Кёльн по приглашению моего бывшего однокурсника, а ныне профессора философии Леона Цандлера. Из письма, которое он прислал мне, следовало, что Леон не исчез в 90-х (как я думал) – а поменял гражданство, профессорствует в университете и даже курирует некий фестиваль, на который, собственно, и приглашает. Надо сказать, Леон никогда не был мне другом, да и приятелем тоже, но меня все равно тянуло к этому замкнутому еврейскому юноше из уральской провинции – и в студенчестве, когда он рисовал мрачные абстракции, и теперь, когда он «превратился» в профессора. Когда я получил письмо, я снова  почувствовал это.

Картонку с моим именем держал в зале прилета лысый господин в черном костюме и розовом, словно под цвет тщательно выбритого черепа, коротковатом галстуке. «Фриш», – представился он и выбросил картонку в  мусор.  Мы сели в машину. Как все безволосые люди в очках, Фриш выглядел человеком «без возраста». То что мы ровесники выяснилось по дороге в город. Он переехал в Германию из Украины, а при Леоне был чем-то вроде администратора. Тогда же, в машине, он совершенно серьезно признался, что гордится знакомством с человеком, со мной, то бишь, который знал маэстро в юности. Под «маэстро» надо было понимать Леона.

Гостиница для участников фестиваля была старый пансион с деревянной лестницей, вкрученной в узком колодце коридора крутыми скрипучими пролетами. Приземистая и безбровая тетушка-немка, словно выпавшая из «Дара» героиня, встречала посетителей за коротенькой стойкой. Она ровно улыбалась, одновременно сканируя меня и Фриша немигающим взглядом маленьких колючих глаз, и несколько портретов каскированных усачей на стене (все в серебряных рамках) делали как будто то же самое.  Про себя я назвал ее «фрау Стобой».

Я получил ключ на болванке размером и формой напоминавшей грушу. Кое-как втащив чемодан по лестнице, я отпер дверь и вошел. В комнате был шкаф с ввалившимися от пустоты створками, стол и высокая кровать, похожая на бруствер. Из окон открывался прекрасный, словно из путеводителя, вид на Рейн и стекляшки левого берега, а сбоку, если перегнуться через герань и петунии, чернели колпаки Собора.

Леон остался почти таким, каким я запомнил его в студенчестве: еврейский юноша, только округлевший и обросший бородой-эспаньолкой. Он по-прежнему сутулился и говорил тихо, как бы нарочно заставляя прислушиваться, а кода хотел привлечь особое внимание, постукивал собеседника по груди ногтем (который тоже зачем-то сохранился на свалке моей памяти). Однако неброская удобная одежда и затемненные очки, и спокойная, уверенная речь говорили о том, что теперь передо мной европейский интеллектуал, каким, вероятно, мне и хотелось найти Леона спустя годы. Никаких эмоций по поводу нашей встречи он не выразил, только закашлялся и закивал. Если бы не Фриш, в шутку столкнувший нас, мы бы даже не обнялись. Леон преподавал философию, но его настоящая страсть была история города. Точнее, сам город, исчезнувший под бомбами союзников. Из обрывков разговора я выяснил, что Леон знает не только расположение древних улиц, лежавших под нашими ногами, но и нумерацию исчезнувших зданий; сами дома, в каком стиле и кто их построил, и какие лавки там находились; даже в какой день и час их разбомбили, кто погиб, а кто выжил – и т.д. и т.п. Такая вот неожиданная страсть. Да.

Сведения о городе хранилась в двух его компьютерах, которые стояли, распахнув крылья экранов, бок о бок как гигантские бабочки. В остальном боннская квартирка Леона (он жил в Бонне) выглядела по-спартански. Тахта, пара разнокалиберных кресел, огромный стеллаж с виниловыми пластинками – вот и вся обстановка. А в качестве стола, где мы курили и выпивали, служил огромный звукоусилитель.

Рассказывая о нашей студенческой компании, я немного приукрашивал, ведь нас слушал Фриш и мне хотелось выглядеть в его глазах значительнее. Потом я спросил Леона о родном городе и возвращался ли он под «красное небо», как он называл этот город когда-то? Нет, был ответ. Это прошлое я от себя отрезал, добавил он. «Ты всегда был провокатором, – неожиданно сказал Леон. – Твоя наивная вера в культуру смешила меня, ведь кругом царила разруха. И знаешь? Я благодарен тебе. Это не давало и мне опускать руки». Леон произнес этот короткий монолог сухим отрешенным голосом, словно речь шла о чужих людях. Всерьез это он или, как обычно, иронизирует? За давностью лет это не имело значения, ставки были сделаны.

Между делом Фриш сообщил, что Леон водит экскурсии по исчезнувшему Кёльну и что мне неплохо бы побывать на одной из них. Экскурсии анонсировал местный «Тайм Аут»; кажется, Фриш не на шутку гордился этим.

«Зоя!» – неожиданно позвал Леон.

К нам вышла миловидная молодая девушка. Оказывается, все это время она находилась в соседней комнате. Зоя была его подружкой. Она принесла журнал и села к Леону на колени. Они молча закурили. Потом Фриш позвал нас в сад.

На заднем дворике, отгороженном кустами туи и жимолости, небо еще светлело, но сумерки в саду уже ползли и наслаивались. Из тьмы проступали белесые углы то ли беседки, то ли оранжереи, это была мастерская Леона. Я ожидал увидеть картины, ведь раньше Леон был художник – но контуры напоминали лодку. Но нет, это была не лодка. Когда Фриш зажег свет, от неожиданности я присвистнул – это был подробный макет города. Кёльн, но не тот Кёльн, который мы видели, когда подъезжали, а лишь отчасти напоминающий существующий. Дома и соборы этого города, и городскую стену Леон собрал, и склеил, и разрисовал из картона, но часть была собрана из прозрачного пластика и внутри этих пластиковых домов стояли сооружения других эпох и столетий. А сбоку виднелась башня телецентра и минарет мечети.

«Где ж собор?» – поинтересовался я.

На макете не хватало знаменитых черных колпаков.

«Так вот он».

Действительно, у реки возвышался собор, но не тот, знаменитый, а другой, без шпилей, зато с какой-то нелепо торчащей наверху балкой или лебедкой, и провалом на месте центрального нефа.

В центре макета зияла пустота. Леон объяснил, что здесь находился еврейский квартал и что из истории этого места он хочет воспроизвести именно его.

«Гетто?»

«Нет-нет».

Он стоял в нерешительности, как будто не знал, говорить ли дальше.

«Это место открыли двадцать лет назад, – начал он. – Что-то рыли, коммунальная стройка, не знаю. Сначала обломок миквы, потом фундамент синагоги. А потом нашли целый квартал. Выходило, что евреи жили тут со времен императора Константина. Вот здесь, между церковью святого Лаврентия…»

Леон показал на башенки храма.

«…и ратушей».

Зоя обошла макет и встала напротив.

«Еврейская история в немецком контексте», – сказала она.

Голос у нее был глубокий и мягкий, а тон насмешливый.

«Ты знаешь, в Европе любят музеифицировать, – снова заговорил Леон. – Решено было накрыть раскопки стеклянным куполом. Но денег не хватало, стройка то шла, то останавливалась. Да и не всем в городе этот музей был нужен. Против выступила мусульманская община, например – она тут довольно крупная – на что главный археолог тут же обвинил кёльнцев в антисемитизме. Это было уже слишком, ведь у нас не любят бучи. Археолога быстренько отстранили, но стройка снова встала. А потом рядом с синагогой откопали остатки римского претория…»

Леон показал на макет: «…и стало вообще непонятно, музей чего строить».

История, считал мой товарищ, не раз заканчивалась и раньше; именно то, что оставалось от каждого, римского или еврейского, немецкого ее периода, он и хотел взять в свой идеальный город.

«А что было на месте пансиона?» – неожиданно пришло мне в голову. «Сейчас узнаем», – флегматично ответил Леон и включил оба компьютера. Понемногу на экране открылась объемная картина. Это был узкий дом с тремя трубами и крышей, в которой были пробиты большие световые фонари-окна. 

«Вот он, – произнес Леон. – Уничтожен в 42-м… попадание непрямое… разрушен частично… снесен в 1948-м как неподлежащий восстановлению… восстановлен в пятидесятых… точная копия, только без обсерватории...»

«Обсерватории?»

На экране появился бровастый человек в шейном платке, подпиравшем барашковые бакенбарды.

«Йозеф Клейн, – перевел Леон. – Астроном. Жил на последнем этаже, а на чердаке оборудовал обсерваторию. Наблюдал извержения вулканов на Луне. Издавал журнал «Сириус»»

Он постучал по экрану: «Это и есть обсерватория».

Я вернулся в Кёльн около полуночи и решил немного подышать на набережной. Передо мной катился ночной Рейн и канаты, на которых держалась пристань, гудели от его напряжения. А огоньки на воде крутились как воздушные шарики. Я докурил. И тяжелый речной воздух, и огоньки, и вздыбившийся черный Кёльн, и пустота на душе – складывались в предчувствие, что изнанка жизни завернулась и стало видно ее нутро. Я спрашивал себя: зачем это Леону? Не потому ли, что сам он провел детство в городе, где никакой истории не было? Или потому что наша юность пришлась на время, единственный след которого это мы сами? Я поднялся в номер и не раздеваясь лег. Я начал письмо жене и совсем было погрузился в него, как неожиданно к шелесту процессора прибавился скрип или шорох – как будто наверху кто-то встал и даже прошелся. Но кто? Ведь там находился чердак. Я встал, открыл окно и высунул голову. Так и есть, окно на чердаке светилось. Если там спальня фрау Стобой, то почему она не спит и кого принимает? Турка? Любовная связь как прикрытие. Террорист из «исламского государства», например. Хотя в реальности это будет сторож или слесарь, конечно. А не призрак астронома Клейном, который вернулся на пепелище. «Может ли призрак скрипеть лестницей?» Размышляя таким образом, я задремал и не заметил, как лестница в коридоре, действительно, заскрипела. «Вы не спите», – раздался за дверью глухой мужской голос.

Он был русский фотограф из Италии, родственник Зои или что-то в это роде, не помню – поэтому Леон и пригласил его. Средних лет господин с ассиметрично посаженными бровями, жившими на его подвижном лице своей жизнью. Я разочарованно слушал его историю. Оказывается, на фестиваль он привез коллажи, которые подписывал «Вадим Вадимыч» – как, собственно, его и звали. Он рассказал об этом за бутылкой виски, которую спустя минуту после знакомства проворно спустил из номера (чердак оказался номером). А у меня нашелся лед. Уже заполночь он снова сходил на чердак, теперь за компьютером. Это были те самые коллажи. Он делал их из детских и семейных фото и газетных вырезок; старых советских плакатов, кассовых чеков и телевизионных заставок того времени, каких-то до боли знакомых вывесок и прочего хлама, который сохранился и в моей памяти. А потом просто кадрировал и увеличивал. Одна из работ, которую я запомнил, была не коллаж, а обычная старая фотография – детская кроватка. Она стояла у окна (сквозь тюль виднелся радиатор), а за окном чернела космической формы башня. Ее многогранник зловеще возвышался над лесом, а может быть это был коллаж. Кроватка, во всяком случае, пустовала. «За сутки до рождения Вадим Вадимыча», называлась работа. Эта пустая кроватка, признался он, всю жизнь сводит его с ума – тем, что кроватка есть, а его еще нет. А со второго снимка на меня смотрел маленький мальчик. Те, кто окружал мальчика, были отрезаны, только женский сапожок и ухо от шапки остались от прежнего фото. На этой фотографии мальчик остался один и стоял на снегу. А за спиной маячила все та же космическая башня. Значит, не коллаж – подумал я, но не успел спросить, а вдруг вспомнил: такую же точно шубку на цигейке я тоже носил в детстве, и кроличью шапку. А где сделан снимок? Что это за башня? Он не ответил, а листал дальше, а потом вдруг вернулся. Это? переспросил он. Это на научной станции, КОН (увеличил на экране). «Корпус особого назначения»… А где? перебил я. Где находилась станция? Он сделал вид, что не слышит. На этой станции мои родители изучали вулканы, сказал он (хотя сосновый лес на снимках был вполне подмосковный). Я встретил здесь человека, чья мать тоже работала на этой станции, признался он. Мы даже решили… А где это было? почти крикнул я. Вы говорите так, словно в космической экспедиции. Тогда он снял очки, вытер переносицу и посмотрел коротким трезвым взглядом. А вы правы, ответил он. Мне и в самом деле кажется, что это случилось на другой планете. Станция, научные лаборатории. Наш городок и сосны. Разве вам (он повертел пустой стакан) не приходилось думать, что в эту жизнь, в Кёльн или Москву – все мы попали с другой планеты? Из другого мира? Он закрыл компьютер и поставил стакан сверху; брови его на секунду замерли. Но зачем? прошептал я. Если впереди жизнь, зачем столько прошлого? А, Вадим Вадимыч? Может, лучше вычеркнуть его? Жить дальше? Он снова повертел стакан, а потом закатал рукав и снял наручные часы. Вот, посмотрите. Переверните, видите? Это отцовские. Я снял очки и приблизил глаза к крышке. «Слава первопроходцам «Красной планеты» было выгравировано на ней.