Глеб Шульпяков

ПИСЬМО ЯКУБУ

Здравствуй, Якуб! Мы не виделись с тех пор, как я впервые приехал в твой город, то есть десять лет. Честно говоря, я уже и не помню, зачем пришел тогда в эту старую, растерявшую былую славу, гостиницу. Наверное, вычитал в путеводителе, что в холле сохранился оригинальный интерьер. И вот – решил посмотреть, как обставляли гостиницы в начале века.

Я вошел, заказал кофе – и застыл от изумления. Резные шкафы и кресла, напольные часы, похожие на саркофаги, и никелированные музыкальные автоматы, мутные зеркала в облупленных рамах и древние оттоманские печи, старые телефоны, патефоны и радиолы, похожие на сундуки, и сами сундуки и ящики – холл был буквально набит старинной утварью. И я бродил по коврам, разглядывая ее.

Тебе могло бы показаться странным, что я столько внимания уделяю этой рухляди. Но пойми – как и многие мои соотечественники, я испытываю ностальгию по старой мебели, потому что старая мебель моей страны сгорела во время войн и революций. А здесь всё было в целости и сохранности.

Клетка стояла на окне рядом с пальмой. Сперва я даже не заметил ее, настолько неприметным выглядело твое жилище среди антиквариата. Скрип, щелчок, свист – ты ухватился за прут решетки – и я повернул голову. Да, ты сидел в своей клетке точно так же, как сейчас – десять лет спустя. Разве что перьев было побольше. Как и сейчас, ты смотрел в окно, где двигались люди и машины, а по небу летали чайки. И точно так же в твоем взгляде не читалось ничего, кроме брезгливого равнодушия – к тому, что ты видел.

Помню, мальчишка-портье сказал, что тебя зовут Якуб, но сколько тебе лет? Он не знал и позвал старика-чистильщика. Этого старика я запомнил по черными от гуталина пальцам. Он поправил на голове шапочку и сказал, что помнит тебя, сколько сидит на углу со своими щетками, а сидит он всю жизнь, так что…

Я обрадовался – значит,  в молодости ты видел Хемингуэя, который в 1922 году провел в этой гостинице целых три недели. Хотя, по правде говоря, я не очень люблю этого писателя. Странное это было чувство, Якуб! За десять лет, что мы не виделись, я объехал полмира, был одинок, несчастен, влюблен и счастлив, у меня родился сын (ему уже четыре года), и вышло несколько книг стихов и прозы – а ты все так же сидел в клетке, распустив красный хвост: большая старая нахохлившаяся птица на деревянной лестнице. Попугай с библейским именем «Иаков».

Итак, я только что вернулся из Каппадокии и поселился в твоей гостинице. Это была чистая случайность – то, что я здесь оказался. Мой издатель забронировал номер, не подозревая, что эта гостиница для меня значит. Да и сам я в этот момент не знал, что – ведь о нашей встрече десять лет назад я давно позабыл, если честно.

И вот увидел, и вспомнил. И обрадовался.

В Каппадокии я оказался на Пасху и тоже был рад такому совпадению, ведь эта земля была древнехристианской и в то же время святой для мусульман. И вот то, что одна земля смогла приютить две религии, объединить их собой – позволяло мне фантазировать, что и человечество когда-нибудь сможет совместить главные мировые религии в своем коллективном сознании. Ты знаешь, я не религиозный человек, Якуб. Если меня что-то и привлекает в религии, так это идея, заложенная в ней. Та самая идея, что давала шанс миллионам. Из двух религий, обосновавшихся в Каппадокии, в исламе это была идея нравственного государства, справедливого социума. А в христианстве – идея победы над смертью, идея бессмертия души. Обе они (плюс, конечно, идея родоначалия в иудаизме) образовывали в моей голове идеальную картину мироустройства. И на земле, и на небе, и внутри человека они справлялись с тем, с чем человек наедине со своей религией, со своим богом так и не смог справиться. И вот то, что в одной голове идеи главных религий мирно уживались, позволяло мне фантазировать, что рано или поздно человечество тоже сможет примирить их.

Надеюсь, Якуб, хотя бы ты меня понимаешь.

Что касается твоего города, в этот приезд меня поразило, что теперь его кафе и бары неотличимы от европейских (правда, с девушкой в этих барах все равно не познакомишься) – и то, что власти города решили восстановить древние стены Константинополя. Это в моей голове совсем не укладывалось, если честно. Ведь что такое, Якуб, руины? Это время, которое можно потрогать. Увидеть. И вдруг это неутраченное чудо начинают достраивать. Уничтожать – то, чему цены просто не существует. Ведь это те самые камни, которые сыпались из-под ноги византийского императора, когда он сражался на стенах города. Те самые пробоины, через которые янычары ворвались в Константинополь. И вдруг я вижу новые камни и свежие бетонные швы. И потом, согласись, это просто неумно с точки зрения туризма – ведь настоящий турист едет не за красотами, а за исчезнувшим временем.

С другой стороны, не мне упрекать твой город. Не мне, жителю Москвы, которая и сама почти исчезла под бетонными новостройками. Знаешь, Якуб, я ведь давно не чувствую себя своим в родном городе – там, где родился и вырос. Того города, который я любил, больше нет, а люди, которые сегодня идут по его улицам – чужие, поскольку им все равно, какой город их окружает. Это в твоем городе каждая прогулка сулит открытие – новый закоулок, новый, еще не увиденный старинный дом или лавка. А у моего города история была короткой – и поэтому разрушить ее оказалось проще. Все, что мне оставалось – это утешать себя мыслью, что если один город сменяется другим, а не превращается в музей (как в Европе), то, значит, история куда-то движется, а город живет. Значит, мы еще не умерли. Но нужна ли мне эта – новая – история? Близка ли мне? По тому, что я вижу – нет, не очень. И не лучше ли тогда быть, как ты, Якуб – просидеть всю жизнь в одной клетке на одном подоконнике одной старой гостиницы?

В Каппадокию я попал по приглашению Эрджиесского университета, который устраивал встречу с литературными переводчиками и русистами. Слушая доклады о переводах, я думал о том, что перевод начинается раньше, гораздо раньше. Задолго до того момента, когда переводчик раскроет роман. Перевод начинается в твоей голове, когда ты открываешь и присваиваешь себе новую, незнакомую культуру. Когда твое «присвоение» становится залогом развития этой культуры. Только так можно очутиться в пространстве, где нет разницы между «падением Константинополя» и «взятием Константинополя» – поскольку искусство всегда придерживается третьей точки зрения.

Когда я впервые приехал в твой город, именно это и произошло со мной. Я просто провалился в него, как Алиса в свой колодец. Ничего не зная о великих мечетях Стамбула, я ощутил энергию этой архитектуры. Я переживал ее – как человек переживает великое искусство, ведь для того, чтобы  переживать исламскую архитектуру – как и фрески с распятием в христианских соборах – не нужно быть мусульманином или христианином. Вот о каком переводе я говорю, Якуб.

Для того, чтобы этот перевод состоялся, нужно позволить чужому миру войти в тебя. Позволить ему перевести тебя. Мне, Якуб, это состояние хорошо известно, ведь в моей стране долгое время запрещалось пересекать границы. Это было сложно и дорого – из-за бесчеловечного режима, управлявшего ею. Мы жили, как ты, в клетке, и многие люди из старшего поколения – например, мой отец – так и умерли, не повидав мира. Не могу тебе сказать, что горжусь политикой моей страны – наоборот. Но вот уже десять с лишним лет мы можем пересекать границы, переводить мир. Это банальное наблюдение, но других достижений эпохи перемен, которую мы пережили, мне назвать сложно, поскольку все они сомнительны. 

В остальном, Якуб, человек остается самим собой. Куда бы он ни ехал, сколько бы ни колесил по свету, клетку своего «я» ему приходится тащить с собой. Из этой клетки никуда не денешься, не сбежишь. И в этом смысле я тебе немного завидую, конечно. Ведь у тебя хотя бы в теории есть шанс оказаться там, снаружи. Где чайки. А у меня такого шанса, по крайней мере при жизни – нет.