Глеб Шульпяков

УТРАЧЕННАЯ КНИГА

Невозможно сказать с точностью, где эта книга начинается. Одно событие цепляет другое, следом выплывает третье, пятое – а дальше страницы прошлого слежались и открывать их, пожалуй что, страшно. Не сейчас, во всяком случае.

На эту книгу я вышел через музыку. Или через физику?

Скажем так, на эту книгу я вышел через физику на пути к музыке.

Поставим дату, 1984 год. Я школьник и влюблен в нашу физичку. Точнее, меня магнетизировала коллекция грампластинок, вывезенных её папой-академиком из поездок по «загранице» (мои были невыездными из-за дурацкой научной «секретности»).

Не то чтобы сам «объект» – вчерашняя студентка, хрупкая птица-пигалица с вечно вскинутыми, недоумевающими бровями – не вызывала у меня никаких эмоций. Просто коллекция – как бы это сказать? – была для меня одними из её достоинств. Свойством, неотделимым от голоса, взгляда из под очков и даже от самих очков-хамелеонов, невероятно модных в то время.

А физичка любила Пола Маккартни.

Среди одноклассников она выбрала меня по одной причине – моим идолом был Джон Леннон. Она вычислила это по тетрадке, исписанной с тыльной стороны текстами его песен. И кое-где подправила красной ручкой мой английский (я ведь записывал на слух). Тогда-то я с удивлением понял, что передо мной не «училка», а единомышленник, союзник. Человек, подобно мне, ведущий параллельную жизнь в музыке. И хотя формально мы принадлежали к разным лагерям, по главному вопросу – любви к рок-н-роллу в «неритмичной стране» – разногласий у нас не было. Мы находились по одну сторону.

В школе на уроках я «доводил» её с особой жестокостью, до истерики – чтобы никто ничего не заподозрил. В ответ она размашисто ставила  «неуды», целые лестницы «неудов». А потом школа заканчивалась, я бежал домой, сдирал форму и галстук. Глотал суп и котлеты – и, озираясь, шел к её дому.

Она разбирала мои безграмотные контрольные – все же формальности мы соблюдали – после чего книжка летела в сторону и мы перебирались в большую комнату. Открывался заветный шкафчик, на ковре раскладывались пластинки. Она ставила любимые песенки, то есть, в сущности, открывала себя «нешкольную», настоящую. И я поражался, насколько сентиментален выбор этого серьезного на людях человека. Мы,  одноклассники, не могли и предположить, какой романтик живет в душе этой девушки.

Через пару часов вся комната была завалена пустыми конвертами. Я рассматривал зарубежные обертки как дикарь стекляшки – нюхал, мял. Залезал за подкладку. Украдкой слюнявил. И ловил её взгляд, насмешливый и жалеющий.

Она сходу переводила тексты, мы о чем-то спорили. Несколько раз я невольно переходил на «ты», от чего мы оба мучительно краснели. Но называть её как в школе «Ольга Олеговна» тоже было бы нелепо, не «рок-н-ролл». И я научился говорить, избегая местоимений – через инфинитивы, витиеватыми «фигурами». «Хорошо бы сейчас поставить…». «Кажется, можно бы переключиться…» – и так далее.

Чем я мог перешибить её страсть к слащавым песням группы Wings? По сравнению с её пластинками мои бобины с хард-роком – осыпающиеся, плохого качества, со скрежещущими гитарами  – ничего не стоили. А сам я никакого интереса для физички не представлял, наверное.

И здесь в мой рассказ входит новый человек. Речь о нём не планировалась, совершенно. Если честно, с тех пор, как он умер, я вообще не вспоминал о нём. Но именно его требует книга, и я с радостью и печалью соглашаюсь. Вообще, чем больше я думаю о моей книге, тем чаще мне приходит в голову простая мысль: разговор о прочитанной – настоящей! – книге есть способ превращения исчезающих руин прошлого в подобие сюжета. Его, прошлого, архивация. С помощью утраченной книги прошлое вдруг становится небессмысленным. Книга указывает на связь между людьми и вещами, которые раньше казались случайными и никогда вместе не мыслились. А вот, поди же ты, оказались неразрывно, намертво связаны. Ничего случайного и второстепенного в жизни нет – говорит мне книга. Всё связано, всё первостепенно.  Всё – неслучайно.

Итак, молодой физик Володя. Младший научный сотрудник Владимир Трохимец. Книга требует, чтобы я вспомнил его негустую черную бороду, скрывавшую пухлые губы – и щеки, покрытые оспинами. Печальный цыганский взгляд и то, как он глотал слова, когда нервничал. В институте он изучал воду. «Вода, – рассказывал он мне, – самое загадочное соединение на свете, о воде нам практически ничего неизвестно».

«Ты меня слушаешь?»

Он поднимал глаза, во взгляде читалась обида. Видно, с его водой Володю часто поднимали на смех балбесы вроде меня (а ведь это правда, вода есть самая загадочная вещь на свете, теперь я понимаю это отчетливо, хотя и не могу объяснить, почему именно, поскольку так и не выучил физики, его физики – а сейчас уже поздно, ведь моего учителя давным-давно унесла другая вода, река смерти).

…Вода водой, но Володя ухаживал за моей старшей сестрой, к тому времени отучившейся на физфаке и с большой неохотой вернувшейся под родительскую крышу. По вечерам он «случайно» гулял под нашими окнами – ждал, что сестра выйдет с собакой. Звонил и вежливо просил меня позвать её к телефону – если она дома. Встречал меня на улице (с собакой выгоняли меня) – и аккуратно интересовался, что у меня по физике.

Я отвечал, что сестры нет дома, она куда-то уехала, укатила с подругами, и будет только завтра. А сам внутри посмеивался, по-печорински иронизируя над его страстью – не догадываясь, что скоро этот «печорин» превратится во влюбленную,  лишенную воли и гордости, собачонку.

Мы шли по морозцу, наша дворняга бешено тянула за поводок. Володя отставал, за спиной из вечерней зимней пустоты звучал его голос. Таким я его и запомнил, этот голос – за спиной, с той стороны. Таким он звучит сегодня, когда я пытаюсь вспомнить этого человека.

Он рассказывал о турбулентных энергиях в спокойной воде.

А я продолжал не успевать по физике.

Чтобы не расстраивать физичку – чтобы и дальше иметь доступ к её золотым запасам (где не без моего влияния появились серьезные вещи вроде Pink Floyd’а) – я воспользовался страдательным положением Володи. Я предложил сестре, чтобы она попросила его подтянуть меня по предмету. Он тут же согласился, поскольку путь к сердцу избранницы через младшего брата короче, чем обычный. Вот такой любовный – и абсолютно взаимовыгодный – водоворот образовался в моей жизни глубиной в 13 лет. Физика+лирика в буквальном смысле, да.

Но тогда об этом я тоже не догадывался.

Я пришел к нему в общежитие с томиком Ландсберга – мы собирались обгонять школьную физику по Ландсбергу – и оторопел, задохнулся. Я ожидал увидеть колбы, ванны и резервуары с водой, таблицу Менделеева – или хотя бы пустые пивные бутылки. А вместо этого обшарпанную комнату-щель украшал огромный, в полстены, глянцевый плакат с изображением Джона Леннона.

Кумир был сфотографирован с ногами на диване и бренчал на гитаре. Помню, меня поразил не столько сам факт такого сокровища в каморке физика – а то, что на диване он сидит в ботинках. Ну и сами ботинки, замшевые рыжие туфли на шнурках – тоже, конечно.

В середине 80-х это была еще дикая редкость, цветные импортные постеры – в стране, где дети до сих пор тыкали пальцем в иномарку. Не говоря уж о «родных» пластинках. Всё, на что ты мог рассчитывать это «миньон» с песнями «Пусть будет так» и «Через вселенную» – да мутная фотография размером со спичечный коробок в журнале «Ровесник». И вдруг во всю стену. Качества, когда видно каждую струну на гитаре. Рисунок оправы и толщину стекол. Форму ногтей – и надписи на пуговицах джинсовой рубашки.

Мысль, захватившая меня в тот же момент, была проста. Подарив физичке такой постер, я мог стать покровителем, а не просителем. Мужчиной, а не учеником-мальчиком – пусть на один день, на один час. И бородатый Володя, безнадежно влюбленный в мою сестру, это понял.

Условие было простым, выучишь первый том Ландсберга – плакат твой, сказал он.

«Срок – неделя».

«Но…» – Я задохнулся от восторга и ужаса.

«Решай сам».

Так началась самая невероятная неделя в моей жизни. Я до сих пор не представляю, как мне удалось сдать ему этот том. Но я его выучил, это правда, и в моей памяти до сих пор всплывают картинки из той, оказавшейся предтечей моей, книги. Бойль, Мариотт – спасибо вам. Сообщающиеся сосуды и коэффициент свободного падения – никогда вас не забуду. Кстати, именно тогда я понял, что обучение бывает впрок, то есть развивает не один мозг, но и душу, только в том случае, когда ученик лично заинтересован в том, что он учит (английский язык, например, я выучил только для того, чтобы знать, что поют мои кумиры).

И вот я получаю в награду плакат. Я несу его через город как жар-птицу, дыша в сторону и поглядывая на подворотни, где водятся хулиганы. Перед тем как вручить его физичке, я распластываю плакат у себя в комнате. К моему удивлению на обороте напечатаны некие тексты – дискография, «этапы творчества». Всё это мне хорошо знакомо. Но. Неожиданно в глаза бросается то, что я, изучивший о нем всё, почему-то пропустил. И я забываю – и про физичку, и про Ландсберга.

«Мистер Леннон! Можно ваш автограф? – Спросил Марк Чепмен».

«Прогрохотали пять выстрелов…»

«Истекающего кровью, его перенесли в холл…»

«Когда приехала полиция, убийца стоял у входа в «Дакоту» и читал…»

«Читал?» – Я вернулся в начало строки.

«Томик «Над пропастью во ржи».

«The catcher in the rye» – ведь о существовании русского перевода я не знал.

Я тут же сунулся в свой Макмиллановский словарь, как будто в переводе таился смысл того, что произошло в ночь на 9 декабря у подъезда «Дакоты». Но ничего кроме буквальной абракадабры – «Ловец во ржи» – словарь мне не выдал.

Об этой книге не знала моя детская энциклопедия. Родители не знали о ней тоже, а больше мне спросить было не у кого. Не у преподавательницы же по литературе? В общем, тогда (как и теперь) я мог рассчитывать только на собственное воображение. Учитывая обстоятельства – «читал на месте убийства» – книга виделась мне в дьявольском ракурсе. Мерещилось руководство для наёмных убийц. Учебник, написанный силами буржуазной реакции с целью удушения свободы (кое-какие догмы школа в меня вколотить успела). В другой раз я представлял некие записки сумасшедшего, почему-то порнографического содержания, с картинками. Иногда я думал, что так называется сектантский молитвенник или некая религиозная книга; что с помощью неё убийца настраивал себя на преступление. Потом мне пришло в голову, что это, возможно, книга самого Леннона. Сборник стихов, про который мне просто ничего неизвестно (самый правдоподобный вариант, кстати). Так или иначе, воображение рисовало мне нечто, что находилось под запретом в советской жизни. Допустить, что убийца читал обычный роман? Невозможно, это было бы оскорблением.

Сатанинская книга, красная свитка.

Точка.

И вот проходит полтора года. За это время во мне сменяются миры, воздвигаются и рассыпаются вселенные – как облака, тучи (в таком возрасте это происходит быстро, да и внешнее время тогда полетело – грянула перестройка). Ушла из школы физичка, просто исчезла после летних каникул. Вышла замуж и канула. Моя сестра тоже вышла замуж, за Володю – но другого, изучавшего физику твердых тел.

Да и сам я давно другой.

Это – любовь  старшеклассников, суицидальный период под названием «Страшная ссора». Часть первая: моя отверженность, виновность – боль от которых испытываешь физически. Эта боль выжигает мир внутри и обесцвечивает мир снаружи. Она превращает жизнь в бесконечный тупик, где с одной стороны закрытая дверь её подъезда, а с другой – телефонная будка и длинные гудки в трубке.

И цена этой жизни – двушка для таксофона.

А потом умирает мой отец, и боль этой потери моментально испепеляет ту, школьную драму. На месте столкновения трагедии и драмы, на месте этой «воздушной катастрофы», в моей душе, когда проходит боль, образуется такая пустота, что слышно каждый атом в мире. Каждый удар пульса вселенной. Теперь между мной и тем, что вокруг – никого. С этого момента я ощущаю себя наедине с миром, одиноким и заброшенным в мир, где отныне мне придется самому принимать все решения.

То есть, попросту говоря, – человеком.

Я возвращаюсь в школу после каникул новым. Я смотрю на одноклассников и не понимаю, над чем они смеются, их шуток. Мне непонятно, зачем на уроках надо переписывать в тетрадь туалетные рулоны мертвых фраз, среди которых нет ни одного  живого слова. Я вижу мир, пропитанный  мертвечиной. Липой. Я слышу учителей, которые эту мертвечину пытаются в меня втиснуть. Когда в моём дневнике не остается места для «неудов», я выбрасываю дневник. Один за другим я начинаю прогуливать уроки. Я включаю музыку на полную катушку. Я сопротивляюсь как умею.  

По отношению к однокласснице во мне живет чувство вины. Но теперь я виню себя в том, что никаких чувств к ней почти не осталось. Что всё перегорело, кончилось. И девушка это чувствует. Она приступает к операции «Вечный мир». Часть вторая: мне торжественно вручают портфель, я провожаю её после школы. Дверь открывается, нас обволакивает жар и сумрак  подъезда. Мы целуемся, я расстегиваю её пальто, мокрое от снега. Но странное дело – теперь я вижу сцену со стороны. Словно это не я, а кто-то другой играет роль счастливого избранника. То, за что полгода назад я был готов отдать жизнь – клянусь! – навевает на меня скуку. Даже совместный поход за ёлкой во двор «Мебельного» (мне доверили выбрать к Новому году,  большая честь) – оставляет меня равнодушным.

Девушка это чувствует – и пускает в ход последний козырь. Начинается период под названием «Покорность». Часть третья: «Делай со мной что хочешь», говорят её потупленный взгляд и дрожащие губы. «Я разрешаю тебе всё».

Но мне от неё ничего не надо.

На уме у меня давно другое, английский язык и книги. Книги были со мной всегда, что говорить об этом? А вот английский, наконец-то выученный настолько, чтобы со-переживать, со-чувствовать – захватывает меня полностью. Музыка, книги, передачи на коротких волнах приёмника «Минск» – в чужом языке я нахожу идеальное укрытие. Нишу, где меня никто не трогает. А что? Идеальная формула для самоустранения. Чужой язык как место, чтобы побыть наедине с собственным миром.

То, каким важным было это решение, отдать меня репетитору, я понимаю только теперь, когда мне страшно думать, что жизнь без чужого языка возможна. Я бесконечно благодарен моим родителям – это ведь они не пожалели денег (а это были существенные деньги) на мой английский. Это они заставили меня сходить на первый урок (дальше пошло как по маслу). Ну и самому «англичанину» – усачу-синхронисту, давно переселившемуся во вселенную, которая открывается человеку вместе с английским.

В какой-то из вечеров, снежных и холодных, я вижу себя  в вагоне метро. Мой нос прижат к холодному стеклу. Перегон между Первомайской и Измайловским парком открытый. Желтая лента окон бежит по снегу, взмывая на сугробах и проваливаясь в ямы. Среди сосен мелькает белый сельский дом с высокой крышей и печной трубой на макушке. Я думаю: что он здесь, в городе, делает? Дом этот мне давно нравится, он одинок и загадочен, беззащитен и неприступен. Окружен снегом и замкнут. Я мечтаю поселиться в таком. Представляю, как буду жить – один, конечно. Сольюсь с ним, стану его точной рифмой. Его частью. Буду смотреть, как мимо пролетают поезда, в одном из которых иногда будет стоять у дверей подросток, носящий моё имя.

Дом исчезает в лесной темноте, дальше пруд. Изо льда торчит кровля домика для уток и мне приходит в голову очевидное: куда они исчезают, утки – когда пруд замерзает?

Пока я размышляю таким образом, объявляют Арбатскую. «Выход к кинотеатру «Художественный» и Калининскому проспекту». На проспекте метель, ветродуй. Отцовское демисезонное пальто, которое я упорно таскаю в любую погоду, ветер пронизывает насквозь. Подняв воротник, я бегу в Дом книги. Его желтые витрины горят в облаках снега. В стеклах неточно отражаются дома-книжки напротив – окна, горящие в форме букв «СССР». Тоже рифма, между прочим.

На входе очки запотевают и несколько секунд я стою, вдыхая влажный книжный воздух. В кармане у меня червонец, большие деньги. Мне пришлось копить их довольно долго, мухлюя со сдачей и экономя на обедах в школе. И сегодня день, когда можно эти деньги потратить. Большое событие.   

В магазине мне нужен «Иностранный отдел», книги зарубежных издательств. Остальное на сотнях стеллажей – за редким исключением классики – идейно выдержанная  литература, совок. Тонны бумаги, понапрасну испачканных краской.

Полгода назад я купил здесь «Войну миров» Уэллса, а потом «Алису в Стране чудес» с рисунками Тенниэла. Книга на русском у меня имелась, я хорошо знал и перевод, и советские картинки. А книгу с оригинальными рисунками стал искать, опять-таки, через музыку. Эмблемой фирмы, где записывалась группа «Genesis», был Шляпник.

Он-то и «потянул» за собой Тенниэла.

Книги на полках мне давно знакомы, ассортимент обновляется редко, поэтому новая обложка сразу бросается в глаза. Я пробегаю название, набранное желтой краской по малиновому полю. Странно, страшно: название знакомо, но перед глазами почему-то томик Ландсберга и бородатый Володя. И плакат, тот самый – исчезнувший вместе с физичкой, её пластинками и безмятежным миром, где я жил когда-то.

Книга убийцы, «The catcher in the rye»!

Я разворачиваюсь, как будто стал свидетелем чего-то запретного, стыдного. Так, словно мне нельзя показывать, что мы знакомы, я и книга. И ныряю в соседний отдел с контурными картами. Проходит – сколько? – мину пять-десять, прежде чем я кругами, через «Учебники и тетради», возвращаюсь. Киваю на полку, спрашиваю: «Посмотреть вон ту можно?»

Нужно внимательно следить за реакцией продавщицы – ведь я не знаю, что под обложкой. Можно ли мне, школьнику, вообще спрашивать такую книгу? Но продавщица равнодушно достаёт книгу, кивает на варежки. Ждет, когда я стяну их, оботру руки.

Формат карманный, мягкая глянцевая обложка дрожит в пальцах. Издательство «Bantam Books». Я разгибаю обложку осторожно, чтобы не было «заломов» – хотя уже сейчас знаю, что куплю книгу. Внутри бумага шершавая и пухлая, похожа на оберточную. Из такой у нас в «Бакалее»  сворачивают пакеты для сахара.

Цена астрономическая, восемь рублей сорок копеек. «Беру, отложите» – Говорю громко. Продавщица хочет сказать, что «тебе это будет дорого, мальчик» – в углу её усатого рта даже вспыхивает золотая коронка – но я уже развернулся к кассе.

Как я добежал до метро? спустился вниз? сколько раз пропустил свой поезд? свою станцию? Провал, белое пятно. Холодная снежная ночь и город на Гудзоне, где горят  огни огромных, невиданных  зданий. Теплые лифты (лифты почему-то запомнились сразу). А Москва исчезла – как будто её и не было.

Половина слов в этой книге мне неизвестна. Большую часть вещей и предметов, о которых речь, я видел только в кино или не видел вообще. Но. Я понимал ВСЁ, что говорил этот парень. Через незнакомый, странный язык я слышал его речь, интонации. Я видел заброшенного, никому не нужного человека, гордого тем, что пусть и ему тогда никто не будет нужен. В сущности, я услышал себя, или такого же как я – только с той, другой  стороны света. В абсолютно незнакомых декорациях, увидеть которые большинство советских людей даже не предполагало. И вдруг родной голос – среди окружавшей меня пустоты, тишины. Словно с тобой говорит брат-близнец, потерявшийся в детстве – и вот, найденный на том конце света.

Правда, школа учила меня, что там живут враги, антиподы.

Но в школе у меня не было ни одной живой души, а значит…

Такой быстрой, горячей и «навеки», дружбой бывает дружба на длинной смене в пионерском лагере. Когда за месяц успеваешь переселиться в чужую душу, сделать её родной. И свою отдать – легко и страшно, как самую страшную тайну.

Точно так я и воспринимал того, из книги, мальчишку.

Спустя пару лет при переезде книга куда-то пропала. «Алиса», «Миры», толковый Макмиллановский словарь – остались. А этот парень исчез. Как-будто вышел за сигаретами и не вернулся. Уехал вместе с сестрой как и планировал. Но я совершенно не жалел об этом. Не обижался на него. За тот короткий отрезок времени, что мы успели побыть вместе, я сделал – как я сейчас понимаю – чрезвычайно важное для себя открытие:  что диалог с другим возможен; что другой может оказаться гораздо ближе тебе, чем те, кто тебя окружают. Это чрезвычайно важная вещь, без понимания которой невозможно построить позитивные отношения включая отношения в обществе.

За примером ходить далеко не требуется, как вы понимаете.

…Некоторое время спустя, в Университете, мне наконец-то попался знаменитый русский перевод. Но больше одной страницы я прочитать не смог. То, что картонный человечек, говорящий со мной на картонном языке, носит имя того, живого и настоящего, вызывало во мне недоумение, усмешку. И я тихо закрыл, отложил эту книгу – как не имеющую в той никакого отношения.

Боюсь, что всех остальных переводов это касается тоже.

У меня не получается им поверить.

А совсем недавно я увидел точно такой же томик в каком-то американском фильме. Она мелькнула в руках героя, на секунду – буквально. Эпизод был незначительным, но с тех пор мне нравится  считать, что моя книга просто переселилась туда, на ту сторону экрана. В киношную библиотеку.

Жаль не помню, как этот фильм назывался.

 

Первая публикация - журнал "Новая Юность", №4-2010