Глеб Шульпяков

ВИСЛАВА ШИМБОРСКА

В ЧЕСТЬ МОЕЙ СЕСТРЫ

Моя сестра не пишет стихи
и вряд ли она вдруг начнет писать их.
Она вся в мать — та тоже не писала стихов,
а также в отца, который, как и мать, не писал стихов.
Мне очень хорошо под крышей ее дома:
муж моей сестры скорее умрет, чем станет писать стихи.
И несмотря на то, что я начинаю повторяться,
правда заключается в том, что никто из моих родственников
никогда не писал стихи.

В ящиках письменного стола моей сестры нет старых стихов,
а в ее сумочке вы не найдете новых.
Когда моя сестра приглашает меня на обед,
я знаю — она не будет читать мне свои стихи.
Ее супы прекрасны и без этого,
и ее кофе никогда не прольется на рукопись.

Есть много семей, где никто никогда не писал стихи.
Но, как говорится, в семье не без урода: поэзия,
однажды случившись, просачивается сквозь поколения,
образуя водовороты, где может погибнуть любое
семейное счастье.

У моей сестры не так уж плохо с устной речью,
но ее письменное наследие состоит лишь из открыток,
которые она пишет в отпуске, каждый год обещая,
что когда она вернется, ей будет
так много
много
много,
что рассказать мне.

 

ВОКЗАЛ

Я не приехала в город N.
строго по расписанию.

Как я тебя и предупреждала
в моих неотправленных письмах.

В общем, ты мог не приходить
в назначенное мною время.

Поезд подошел к третьей платформе.
Вышло много народу.

И мое отсутствие присоединилось
к потоку в сторону выхода в город.

Сразу несколько женщин бросились
чтобы занять мое место
в этой толпе.

Кто-то подбежал к одной из них.
Я никогда не видела его прежде.
Но она — она узнала его
сразу же.

И пока они целовались
чужими губами,
с перрона исчез чемодан.
Не мой чемодан.

Итак, вокзал города N.
сдал на “отлично” экзамен
на предмет объективного бытия.

Целое по-прежнему было на своем месте.
Фрагменты мелькали
на обозначенных линиях.

Каждая встреча состоялась
тогда, когда была запланирована.
На недосягаемом от нас
расстоянии.

В раю с потерянным
правдоподобием.

Где же еще.
Где же еще.
Как шелестят эти маленькие
словечки.

 

 

СЛОВАРНЫЙ ЗАПАС

La Pologne? La Pologne? Ведь там ужасно холодно, не правда ли? спросила она и вздохнула с облегчением: когда так много путешествуешь, проще всего говорить о погоде.

«Мадам! – хотела сказать я. – В моем краю поэты пишут стихи в варежках. Я не говорю, что они никогда не снимают рукавиц – снимают, особенно когда теплая луна – просто их чтение смахивает на кашель, поскольку только кашель звучит громче штормового ветра. В стихах они славят простую жизнь охотников на моржей. Наши классицисты вырезают свои оды чернильными ледышками на снежном насте. Остальные – прежде всего наши декаденты – оплакивают судьбу не слезами, а белыми снежинками. Тот, кто решил утопиться, должен взять с собой ледоруб – ему придется прорубить толстый слой льда над водой. Такие дела, милая моя мадам…»

Так я хотела сказать. Но, к сожалению, забыла, как по-французски будет «морж». И была не уверена в «ледорубе».

«La Pologne? La Pologne? Ведь там ужасно холодно, не правда ли?»

«Pas du tout» - ответила я ледяным голосом.

 

 

 

НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ЛЮБЯТ ПОЭЗИЮ

Некоторые люди –

что не означает «все»

и даже не большинство из них, а только часть,

если не считать школьников

и самих поэтов –

 

Любят –

но с таким же успехом можно любить куриный бульон,

комплименты или синий цвет,

старую шаль,

собственное мнение

и прогулки с собакой.

 

Поэзию –

но, в конце концов, что такое поэзия?

Никто и никогда

Еще не дал ответа на этот вопрос.

Нет его и у меня, и все же

я держусь за нее, как за спасительную соломинку.