Глеб Шульпяков

ФЕС

  

Моя жена должна была вот-вот родить. Срок приходился на сентябрь, шла последняя неделя лета, я нервничал. Она же выглядела безмятежной, словно под комбинезоном не живот, а подушка, которую нужно таскать как епитимью.

Врач, лысый француз из Евроцентра, на приемах откровенно скучал: «Хорошо, хорошо, очень-очень хорошо…» –  пел на мотив из популярной оперы. Когда она возвращалась из кабинета, медсестры улыбались. Только я не находил себе места.

Меня мучила бессонница, она спала как младенец. Полночи я лежал с открытыми глазами, слушал ее дыхание. И не мог представить, что меня ждет; как всё дальше будет.

Курсы, которые нам рекомендовали, ее не заинтересовали. Осторожно усаживаясь в машине, она пожимала плечами, и я понимал, что больше мы сюда не приедем. Что все подчиняется той силе, мешать которой глупо. И что она эту силу ощущает, а я нет.

Француз утверждал, что впереди две недели, спешить некуда. Врачи из клиники, наоборот, решили уложить ее как можно раньше, сейчас – чтобы не рисковать и заработать. Так я остался один.

 

Я остался один и погрузился в странное состояние. Мне все меньше верилось, что несколько лет мы прожили вместе. Что я не один, и у нас будет ребенок. В душе открылись двери, долго стоявшие на замке. Сумрачное, обволакивающее нечто хлынуло из темноты – и затопило, заполнило всё.

Внешне жизнь шла по-старому. Утром я бежал в издательство, вместе с художником смотрел обложки, верстку. Утверждали, отправляли авторам или корректору. Тащились по пробкам к заказчику. Обычно, если переговоры проходили удачно, втроем – я, жена и художник – отмечали сделку в ресторане. Поскольку получить заказ означало, что в издательстве будет работа, в семейном бюджете деньги, а у сотрудников зарплата, причем хорошая.

Рука машинально набирала номер – заказать столик – и сбрасывала звонок.

Ближе к дому ноги не слушались, я шел все медленней, словно боялся спугнуть кого-то. Хотя кого  было тревожить? За год на новом месте мы даже с соседями не познакомились. Да и сама квартира выглядела необитаемой, чужой какой-то. Больше не радовали бакинские ковры, итальянская мебель. Синие деревянные жалюзи, ее «дизайнерская находка». С изумлением Робинзона я разглядывал  детские коробки. Перебирал в шкафу юбки и платья, и не мог представить, кто эту одежду носит. Для кого вещи куплены.

Охранник на вахте тер щеки, моргал белесыми ресницами.

– Пока ничего, ждем,  – докладывал ему.

– Дай бог, дай бог… – Он причитал как бабка.

­Я открывал компьютер, проверял почту. В сотый раз просматривал договора, эскизы. И снова возвращался к пустым почтовым ящикам. Включал музыку.

Ash Ra – эта подзабытая, из 70-х, группа выскочила по интернет-радио. Художник посоветовал лавку, где можно купить полную коллекцию. И я забрал под лестницей «Пушкинского» всё, что у них имелось.

Гитарные пассажи, сонное бормотание вокалиста, перепады ритма – музыка идеально выражала мою меланхолию и тревогу. Или этой музыкой мне просто хотелось заглушить гул? Ровный и тусклый, он звучал в голове неотвязно, как осенняя муха. Как вода, которую забыли выключить.

На фоне этого гула даже голос в телефоне казался  нездешним.

– Да, все хорошо, – долетало с того конца.

– Нет, ничего не надо.

– Да, целую.

Она была безмятежна, а я чувствовал опасность. Неясную и потому еще большую тревогу. Мне хотелось кричать, звать на помощь – а на том конце бубнил телевизор и шутили медсестры. Но когда она вешала трубку, что-то недоговоренное оставалось в паузах между гудками.

Я запирал офис и выходил на улицу, в удушливый вечер.

 

Улица погружается в удушливый вечер. Такие вечера, неспешные и вместе с тем взвинченные, наступают в Москве, когда лето на исходе и нужно догуливать август на скорую руку. В это время машины идут под Кремль медленным плотным потоком. В раскаленном воздухе двоятся и наползают друг на друга огни. От бульвара еще сигналят, нетерпеливо и часто, но внизу мостовая уже очистилась, поток набирает скорость.

Наша улица особенная и не похожа ни на одну в Москве. Здесь стоят Старый университет и знаменитый храм, концертный зал и несколько театров, шумные рестораны и крошечные забегаловки. Все они расположены бок о бок, на одной линии, так что, гуляя по улице, на секунду можно представить, что ты в европейском городе; правда, только на секунду.

Около семи часов улица бурлит, не протолкнешься. У входа в кафе-рюмочную толпятся курильщики. Напротив концертного зала высаживаются из автобусов группы туристов. Они спешат на концерт, и смешиваются с теми, кто просто идет по улице – или ждёт лишнего билетика. В это же время в храме заканчивается служба, и прихожане тихо расходятся – кто на бульвар, кто к метро.

И те и эти похожи между собой – так, словно их раздали из одной колоды, вынули из общей пачки. А случайные люди попадают на нашу улицу редко.

 

Первая публикация - журнал "Новый мир" №3-2010