Глеб Шульпяков

ИЗОБРЕТЕНИЕ РИМА

ИЗОБРЕТЕНИЕ РИМА

Если подняться по Испанской лестнице и взять направо по via Sistina — она выведет на площадь Barberini со знаменитым фонтаном Тритона. За фонтаном ныне проложена воспетая Феллини via Veneto, а там вверх по улице рукой подать до Святого Исидора (где жил Кипренский) — и до соседней via della Purificazione, где в 1819 году остановились русские художники — пенсионеры Академии художеств Щедрин, Гальберг, Крылов.

Всё это были кварталы, так или иначе примыкавшие к площади Испании — как, например, другой квартал художников Il Tridente ("трезубец") — меж трёх улиц, веером расходящихся от Piazza del Popolo. Здесь работали художники познаменитее русских и побогаче. По обычаю в один из дней недели мастерские открывались для любопытствующих, среди которых могли быть потенциальные заказчики. Так, прямо с улицы, турист мог попасть "за кулисы" практически к любому живописцу и даже к знаменитым академистам вроде Кановы или Торвальдсена. Только немецкие художники из братства Святого Луки, "назорейцы", жили в Риме отшельниками.

Как выглядели мастерские именитых художников, например, Доминика Энгра, французского пенсионера и академиста, хорошо видно на картине Жана Ало; она так и называется "Мастерская Энгра в Риме". Анфилада небольших комнат с окнами под потолок. Дальняя поелена перегородкой, видны столы с красками, гипсовые розетки. На стенах картины, эскизы. Сам художник сидит в комнате, в руках у него скрипка. Он закончил играть и смотрит на Мадлен, которая стоит у проёма справа и вся ещё во власти музыки. Скрипка — увлечение Энгра, его страсть. Во французском языке даже появится идиома violon d'Ingres (скрипка Энгра), что означает "вторая натура". А Мадлен — его жена, с которой он и рисовал большинство своих одалисок. Картина безмятежная, если бы не признание самого Энгра, что годы в Риме были для него годами рабства. Что и понятно, ведь Энгр считал себя историческим живописцем, а зарабатывать приходилось портретами. Среди туристов и вельмож популярны были моментальные графические портреты, часто групповые. Они стоили недорого и служили прекрасным воспоминанием о путешествии. Художник выполнял такой портрет за один сеанс. Портреты были "контурными" и почти лишены штриховки. Жанр этот практически исчез с изобретением фотографии.

 

  

Имена Кановы, Торвальдсена, Энгра и других художников в год приезда Батюшкова (1819) гремят и многим приезжающим любопытно увидеть их за работой. Рим того времени и вообще огромная ярмарка предметов искусства, где "антики" продаются одновременно с новыми художествами, которые, впрочем, заимствуют из той же области. Историческая живопись в Риме царствует. Сюжеты из греческой и римской мифологии, и библейские — оживают на огромных полотнах. Усилием воображения художник визуализирует важнейшие моменты древности. Выражает их назидательный и символический пафос — по канону, разработанному античной классикой и Возрождением. Канон этот утверждён в стенах европейских Академий художеств. Пейзаж в его структуре сам по себе ничего не значит. Он лишь фон для сюжета, о бытовых сценах и говорить нечего: искусство, которое работает с живой жизнью, для академиста находится на нижней ступени.

Царствует на этой ярмарке, разумеется, и академическая скульптура. Сам скульптор не всегда выходит к посетителям и тем приходится наблюдать за работой подмастерьев. Человека в такой мастерской не сразу и заметишь. Он теряется среди огромных моделей из гипса и глыб мрамора. Стук молотков, белая пыль. Фигурки гостей. По картине Франческо Кьяроттини "Студия Кановы" мы можем вообразить, что одна из этих фигурок — Батюшков.

 

 

 

 Ко времени приезда Константина Николаевича в Рим Канова работает и живёт в том самом квартале Il Tridente (сейчас — угол via delle Colonnette и via Canova). Дом легко узнать,  его стены до сих пор украшают фрагменты античных статуй. В наши дни он перепланирован под лофты и сдается в аренду. А во второй мастерской, которая была у Кановы на углу via Babuinо и via Greco, сегодня арт-кафе; столики втиснуты прямо между гипсовыми изваяниями.

В мастерскую к Канове Батюшков является с письмом графа Николая Румянцева. О чём они говорят? Возможно, Канова рассказывает о встречах с Наполеоном, ведь один из лучших бюстов императора принадлежит его резцу. Или о том, как ему удалось вернуть из Франции венецианскую квадригу со Святого Марка — и множество других художественных ценностей, реквизированных Наполеоном; и что для этого ему понадобилась аудиенция у Людовика XVIII. А, может быть, речь идёт о художественном производстве. Сперва скульптор делает эскиз композиции на бумаге, показывает он. Потом эскиз делается на бумаге, но в трех измерениях (переворачивает лист). Далее (они переходят в другой угол комнаты) начинается лепка скульптуры в миниатюре из глины. Готовую миниатюру масштабируют и лепят в оригинальный размер из гипса. Тогда-то и можно переносить скульптуру в мрамор. "Доложите графу Николаю Петровичу,— сообщает Оленину Батюшков, — что вручил его письмо Канове и поклонился статуе Мира в его мастерской"

"Она — ея лучшее украшение".

 

 

 

Большинство скульпторов оставляют производственный процесс подмастерьям, но Канова до самой смерти будет много работать и сам, и умрёт через два года после визита Батюшкова от деформации диафрагмы и ребер (поскольку за работой скульптор часами упирается животом и грудью в камень). А за два года до визита Константина Николаевича он завершит (как сказали бы тогда, "освободит из мрамора") — скульптуру "Аллегория Мира". Это будет крылатая женщина с веткой оливы, попирающая змея. Колонну, на которую опирается фигура, покрывают памятные даты трех мирных соглашений: с Швецией, Турцией и снова Швецией. Таким образом заказчик, Румянцев, желает увековечить славу миротворца, и свою, и своих предков. К тому времени, когда Батюшков прибывает в Рим, скульптура уже в доме графа на Английской набережной, где на неё, между прочим, не может насмотреться Гнедич (“Я видел статую несколько раз, но всё ещё мало, чтобы смотреть на неё с хладнокровием…”) Стало быть, перед Батюшковым в мастерской прототип из гипса. Но, как видим, даже в гипсе скульптура вызывает восторг поэта.

Представим как Батюшков поднимается по Испанской лестнице — маленькая черная фигурка в большой шляпе. Он стоит у парапета, заросшего сквозь трещины травой и кустами, и смотрит на город. А за спиной у него, перед входом в церковь Тринита-деи-Монти, бродят козы.

Стела в честь Непорочного зачатия ещё не установлена.

Слышен стук крынок — пришла молочница.

 

 

 

Многие двери в мастерских на via Sistina открыты, и ближайшая в доме №64 тоже. Слышна английская речь. Художницу зовут Амелия Кэрен. Через три недели Батюшков уедет в Неаполь, а из Неаполя в Рим приедет семейство Мэри и Перси Шелли, и Амелия, давняя знакомая Шелли, напишет в этой мастерской знаменитый портрет поэта, а также его сына и свояченицы. Художники живут заказами и Шелли поддерживает Амелию единственным образом. Точно также поступит и Батюшков, когда закажет Щедрину вид на город. Поразительно, но оба поэта – как в Лондоне 1814-го — бродят по одним и тем же улицам с разницей всего в несколько дней и не подозревают о существовании друг друга. Можно представить, как их коляски пересекаются в дороге между Римом в Неаполем.

 

 

 

С высоты Испанской лестницы купол Святого Петра возвышается по центру панорамы и как–бы стягивает к себе черепичное одеяло крыш и чёрные шапки пиний. Перед Константином Николаевичем даже и не город, а безразмерное поле для игры воображения. Ибо требуется его огромное усилие, чтобы увидеть в руинах, поросших кустарником — великолепие города, каким он был когда-то. Рим и вообще поражает фатальным, обескураживающим несоответствием: величия имперского прошлого и провинциальной ничтожности настоящего. Разве эти нищие, назойливые, крикливые люди — потомки Горация и Мецената, Марка Аврелия и Тибулла? Разве в подобных хибарах жили патриции? Великолепием блещет разве что папский Рим, но его сокровища спрятаны в полумраке церквей. Нет, услышать в этих кривых и грязных улочках эхо Вечного города всё-таки невозможно. Но как изобрести его заново? "Рим похож на сии иероглифы, которыми исписаны его обелиски: можно угадать нечто, всего не прочитаешь". Батюшков — Оленину.

Сразу по приезде в город Батюшков отправляется к русским художникам. Поручение от Оленина, устный наказ. Президент Академии напоминает подопечным о строжайшей необходимости составлять ежемесячные отчёты. Впечатления, работа, творческие успехи. К слову сказать, нужное, полезное требование. Иначе контролировать жизнь пенсионеров в Италии у Академии нет возможности.

Денежное пособие пенсионера настолько ничтожно, что Щедрин с Гальбергом живут в одной комнате и даже спят в одной постели. Их бюджет — 32 рубля серебром в месяц на человека. "Из чего тут и нанимать квартиру, и нанимать мастерскую, и покупать мрамор, инструменты, книги, бумагу, карандаш, платить натурщику..." — сетует Гальберг. И это при том, что студенты медико-хирургической Академии получают 1000 рублей в год, стажируясь в Вене.

"За ними нужен присмотр; им нужен наставник, путеводитель", — убеждает Оленина Батюшков.

Оленин ищет наставника через главу русской дипломатической миссии в Риме — через Андрея Яковлевича Италинского. Но престарелый дипломат смотрит на художников как на потенциальных осведомителей (всё-таки у них специфический круг общения). Он предлагает сомнительную роль лидера Оресту Кипренскому. Но Кипренский совсем не желает шпионить за собратьями по цеху, и открыто идёт на конфликт с Италинским. Остаётся безотказный Фёдор Михайлович. Старейший из русских художников в Риме, Матвеев приехал в Италию ещё до рождения Батюшкова. Он прожил здесь сорок лет и согласен на любую роль, лишь бы не возвращаться домой, а спокойно закончить дни здесь. Хотя "...он что может об нас сказать? — Замечает Гальберг. — Мы только изредка с ним встречаемся в Кафе Греко, и то по вечерам, когда он уж на все сквозь стакан смотрит".

Дешевизна еды и, в особенности, вина в Риме и сегодня, и тогда подкупает, и художники почти ежедневно сходятся в кафе, чтобы пить и сплетничать. Самое частое их пристанище — кафе Greco на via Condotti, которая начинается прямо от подножия Испанской лестницы. Мы знаем это кафе по визитам Гоголя, немцы — по визитам Гёте, англичане — Байрона. Однако не только "селебрити", но и Щедрин, и Кипренский, и другие художники со всего европейского мира — здесь тоже столовались, причём не проездом, как Гёте, а годами. Именно для них на стойке кафе помещался деревянный ящик для писем, ведь художники часто меняли места жительства и самым надёжным адресом оставался адрес закусочной. «Туда приходят все письма, — вспоминает ученик Уткина гравёр Фёдор Иордан, — и заветный ящичек, находящийся на полочке за спиной «кофейщика», которого обязанность и разливать кофе, и подавать спрашивающему ящичек, в котором находятся все заграничные письма, которые каждый художник пересмотрит. Этот ящичек был полон и радости, и неутешной скорби в случае потери кого-либо дорогого сердцу на родине».

Ящик этот, к слову сказать, и сегодня стоит в кафе.

  

 

 

Батюшков не мог не бывать у Greco. Или он предпочитал кафе Lepre? В переводе русских художников — "У Зайцева"? Кафе находилось буквально напротив и славилось официантом Орильо, ходившего с Наполеоном на Москву, и меню из пятисот блюд, из которых, правда, готовили сотню. Это кафе тоже сохранилось во множестве воспоминаний. Но Lepre повезло меньше — к нашему времени от него ничего не останется. Правда, если через арку дома №11 зайти во двор, зайца можно все-таки обнаружить. Он — в нижней части герба, который вмонтирован в стену. Это герб маркиза Карло Лепре, владельца дома, где было кафе; а римский заяц, можно сказать, старший брат "болдинского".

Итак, по via Sistina — через площадь Barberini — вверх на холм Pincio — там и живут художники. Если Батюшков явился с визитом с утра, то застал Рим во всём обаянии будней. Из окна, где живут Щедрин с Гальбергом, хорошо видно окна напротив. Склонив голову над столом, в комнате сидит римлянка и вычёсывает вшей. Через минуту в окне пусто, девушка на улице. Она устроилась на пороге дома. В ногах у нее тазик. Она чистит овощи. Ещё минута и вокруг собираются соседки, и начинают шумно обсуждать что-то. Их гомон перекрикивает разносчик воды. А можно вместо воды купить кружку козьего молока (в Риме пьют исключительно козье) — пастух тоже здесь. Следом за козами тянется церковный сборщик — монах-францисканец, а за ними еврей-старьевщик с криками "Абито веккио!". А вот и слепой нищий, остановившись перед окнами, читает псалмы. "Словом сказать, беспрестанно какие-нибудь явления" (Щедрин).

Батюшков прибывает в Италию в особое время, вот-вот начнётся карнавал. В один из дней они с Щедриным даже оказываются в его гуще. Грохот пушки с Капитолийского холма! И с piazza del Popolo по Corso начинает движение бесконечный караван повозок. В экипажах арлекины, пьеро, пульчинеллы, коломбины. Переодетые весталками девушки бросают в толпу конфеты из муки и мела. Их покупают только для того, чтобы пачкать друг в друга. Конфеты падают даже с неба — жители верхних этажей забрасывают процессию с балконов. Сюртук Батюшкова давно побелел от мучной пыли, которая висит в воздухе. В лицо ему тычет фонарём Диоген. Визги, смех, улюлюканье. Если ты без маски, жди подвоха — римляне обожают издеваться над приезжими, ведь сословных границ в дни карнавала не существует. К тому же Батюшков и Щедрин колоритная пара: высокий красавец и маленький, похожий на птицу человек с живым взглядом разбегающихся глаз. То подскочит некто в дурацком парике и давай пребольно охаживать Батюшкова веником, якобы чистит от мела. Другой ряженый размахивает угольной головёшкой и тут же головёшкой рисует с тебя карикатуру. Всякий из толпы норовит задеть, пожать руку, одёрнуть, окрикнуть — и все дурачатся как дети. Привыкшему к дистанции, русскому путешественнику, в особенности если ты интроверт — нелегко сносить подобное, и вскоре Батюшков с Щедриным пробираются к выходу с улицы. Самого феерического зрелища они, скорее всего, не увидят. Между тем на город падают стремительные зимние сумерки, и тьма на Corso озаряется тысячами огней. Карнавал зажигает светильники и свечки. Огненная река течёт и переливается. Огоньки то вспыхивают, то гаснут, это римляне с детским азартом предаются новой забаве. "С высших этажей на нижние опускают на струнах платки, чтобы тушить свечи своих антиподов. Дамы с тою же целию выскакивают из экипажей; мужчины бросаются в экипажи; с балконов шестами машут на зажженные рычаги в колясках, до которых низким пешим достать, трудно; употребляют все утонченнейшие способы тушения, и при всяком успехе свист, гам, хохот и крики senza moccolo! срамят потухшую коляску. Зрелище неподражаемое!".

  

 

 

Это восьмой, последний день карнавала. Его завершают обильным домашним застольем или визитом в театр, ведь завтра начинается пост и тысячи горожан с утра потянутся по обсыпанным мукой и пеплом, закапанным воском и обожженным улицам в храмы.

Memento homo, quia pulvis es in pulverem reverteus, огласит своды церкви священник. Помни человек, что ты прах и в прах возвратишься.

Батюшкову понравилось бы это изречение.