Глеб Шульпяков

ТЕНЬ ДРУГА

ТЕНЬ ДРУГА

I.

Лес мачт разлиновывает воду залива — и холмы берегов, которые окружают гавань. Облака похожи на перья, размётанные по небу, и быстро меняют очертания, стоит ненадолго отвести взгляд. То солнце, то дождь. Такое небо можно увидеть только здесь, на острове. Из окна второго этажа и гавань, и небо над ней хорошо просматриваются.

 

В комнату долетают голоса и стук посуды. Шум трактира. C лестницы пахнет тушёными овощами, рыбой, пивом. Путешественник за письменным столом поднимает голову и откладывает перо. Сквозь ячейки окна видно как сквозь неподвижный лес мачт в море беззвучно выходит лодка.

 

Путешественнику нужно на север. В Швецию, далее Петербург. Домой.

 

Карета с пассажирами из Лондона прибыла в Харидж ещё вчера, но из-за неверного ветра пакетботы не могут выйти в море. Портовая гостиница "Толстый Буль" переполнена отъезжающими. На завтрак собрались человек пятнадцать-двадцать. Англичане, два немца из Гамбурга, пара шотландцев, один швед — и он, русский.

 

 

 

 

 

Швед убеждён, что владеет английским, и затевает с англичанами  разговоры. Те вежливо отмалчиваются и пьют кто портвейн, кто херес. Поднимают тост за здоровье императора Александра. Сотрапезники смотрят на русского. После победы над Наполеоном царь с триумфом прибыл Англию — газеты только об этом и пишут. Он да его взбалмошная сестра Екатерина Павловна, да казачий генерал Платов, за которым по Лондону ходят толпы, да приёмы в их честь —главные светские события.

 

"Помнишь прекрасные вечера и балы в Лондоне в веселом 1814 году?" (Лорд Байрон — Томасу Муру).

 

"Королевское лето".

 

На одном из таких вечеров мог быть и Батюшков. Жаль, он плохо говорит по-английски. Кто-кто, а он бы мог рассказать — как армия императора за два года добралась от Москвы до Франции; как она входила в Париж, и он вместе со своим генералом тоже; и какая кутерьма творилась в тот день на улицах.

 

 

 

 

 

Mardis Gras, Жирный вторник. Последний день перед Великим постом. Таких карнавалов город ещё не видел. Сразу за воротами Сен-Мартен перемена декораций. Разорённые пустые предместья, брошенные дома —а здесь люди гроздями висят на окнах. Голые деревья бульвара ломятся под тяжестью любопытных. Крыши облеплены зеваками. Шум такой, что барабаны и военную музыку не слышно. Сдавшие город без боя, парижане в восторге от победителей. Виснут на стременах у казаков. Те подхватывают на лошадь ребятишек."Какие у него белые волосы!" — Кричит из толпы какая-то парижанка. У него? Разве что в сравнении с чернявыми французами. "Это от снегу", — Шутит старик. Визги, топот, шум. Республиканцы, роялисты, бонапартисты — все в одной тарелке. Теснота такая, что задние колонны гренадёров притормаживают, чтобы не наскочить на передних. Какой-то карлик взобрался на плечи усатому и требует показать царя московского. "Вы точно русские?" — Кричат из толпы. "А где же ваши бороды?".

 

"Народ, достойный сожаления и смеха".

 

Теперь кажется, что всё это было в прошлой жизни. Чужой и прошлой.

 

Бутылка за столом в "Толстом Буле" переходит из рук в руки, но трапеза по-прежнему свершается в молчании; даже швед затих.

 

Когда рыболовные суда на приколе, кабаки Хариджа переполнены. Жаль, русский не услышит байки, которые матросы травят за кружкой. Послушать их собирается весь портовый люд. Как сказки тысяча и одной ночи. Но и нет, не сказки. Откуда, например, на берегу скелет размером с лодку? Из окна второго этажа хорошо видно обглоданные ветром кости.

 

Все-таки надо дописать письмо. Но трещит лестница, кто-то идёт по коридору. Стук в дверь, скрип. А, это вы! Милости просим. Молодой шотландец — вместе ехали из Лондона. Тоже не захотел трястись на крыше, взял место  в экипаже. В дороге познакомились. Предлагает русскому сходить на воскресную службу. Церковь Святого Николая, покровителя по воде путешествующих. Рядом. Всё лучше, чем ждать у моря погоды.

 

Русский согласен.

 

Письмо остаётся недописанным.

 

 

 

 

  

 

Красный камень брусчатки. Похоже на глину, но она почему-то не крошится. Аккуратно выложен весь город этим "камнем". Шотландец показывает на береговые уступы — видно, что они того же цвета. Соль морской воды пропитывает глину, объясняет он, — при обжиге она становится каменной.

 

Гигантскую гавань, на берегу которой стоит храм, образуют устья двух рек: Стур и Оруэлл. Первая из Маннигтри течёт, другая из Ипсвича. Короткие и мелкие, реки ближе к морю расширяются словно фиорды. Если смотреть на карту (у шотландца есть карта) — то гавань и русла похожи на двурогий шлем. Стур и Оруэлл намывают под водой песчаные отмели. Но в гавань заходят большие военные судна. Надо знать фарватер, повторяет шотландец. Нужен лоцман. Глубокие места тянутся вдоль того берега (показывает на крепость, которая охраняет фарватер). Ни одно судно не войдёт в гавань бесконтрольно.

 

Время отлива. Лодки, камни, мусор на белом песке — похожи на таинственные письмена-знаки или древние руины. Словно не дно открылось, а Фивы семивратные.   

 

Вместе с толпой прихожан путешественники входят в храм. Все рассаживаются. И порт, и море, и бессонная ночь по дороге из Лондона, и остальные события минувшего времени, которых было так много, что невозможно уложить в мыслях и памяти — словно остаются за воротами храма. Звуки органа оставляют мирза бортом. Храм как судно — выходит в плавание. На кафедру поднимается капитан-священник. Слова молитвы. Детские голоса, хор в белых платьях. Пустые белые стены, от которых отражаются высокие звуки. Простые, бесхитростные лица женщин и мужчин. Вот хозяин таверны; начальник таможни с женой; девушка, которая прислуживала за завтраком; все здесь.

 

 

 

 

 

Храм и служба производят на русского такое впечатление, что он и не замечает, как прошло два часа. Последний раз он видел службу месяц назад. Хотя что это была за служба? В Париже. Православная. Под открытым небом. По случаю русской Пасхи. Император Александр решил устроить её на площади Согласия. На публику — как в театре. С русскими священниками-актёрами в праздничных костюмах-ризах. С русскими молитвами, смысла которых здесь не понимают. Надо было видеть французских министров и генералов, толкавшихся в очереди, чтобы похристосоваться с императором и приложиться к православному кресту. Остальное время Александр молится в походной церкви, в комнатах дворца. Знатные парижане и туда стоят в очередь. Аттракцион — давка. Приходится выписывать входные билеты.

 

"Народ, достойный сожаления и смеха".

 

 

 

 

 

Но русский царь доволен, это его триумф. Он шёл к нему от Аустерлица — почти десять лет. Всё для победы над Наполеоном. Всё для победы над собой. Москва сожжена, Смоленск в руинах. Сотни тысяч солдат, офицеров, ополченцев и мирных граждан убито. И всё ради того, чтобы доказать себе и всем: он больше не тот мальчишка, который разрыдался под деревом. Он царь-миротворец и освободитель Европы, и вправе рассчитывать на славу и лавры. А на что рассчитывать капитану царской службы, застрявшему в Харидже? На попутный ветер.

 

Фрэнсис Дрейк, Горацио Нельсон. Писатель и путешественник Даниель Дефо. Доктор Сэмюэл Джонсон, составитель толкового словаря. Его первый биограф Джеймс Босуэлл, мастер жанра. Кристофер Джонс, капитан "Мэйфлауэр", которая была приписана к Хариджу — и на которой пилигримы-пуритане отправились в Америку за лучшей долей. Список великих людей, молившихся или венчавшихся в церкви Святого Николая, мог бы смутить даже такого опытного путешественника как Батюшков. Но мемориальных досок тогда не вешали. Батюшков остаётся в неведении. Всезнающий шотландец погружён в молитву. 

 

Слова молитвы русскому непонятны, однако на то и чужое слово, чтобы шевелить собственные мысли. Литература устроена так же. Удивительно, что безыскусная проповедь сообщает чужому человеку ощущение духовной глубины. И где? В земле материально процветающей, владычествующей над морями. Утопающей в роскоши, заваленной богатствами из всех углов света. И такое сочетание — государственного могущества с бедностью молитвы. Видно, здесь поддерживают себя через почитание традиций. Надо запомнить эту мысль. Во Франции, во всяком случае, такое невозможно. Там все —участники одного спектакля. Француз тогда француз, когда на него смотрят и когда смотрит он. Но и в московских, и в петербургских храмах он не видел подобной глубины и безыскусности. Там твоё внимание поглощено зрелищем. А здесь взгляд не отвлекается. Ни икон, ни свечей, ни росписей, ни облачений. Чем богаче и просвещённее государство, —размышляет, предположим, он, — тем глубже его традиции и прочнее законы, общественные и религиозные.

 

"На них-то основана свобода и благоденствие нового Карфагена, сего чудесного острова, где роскошь и простота, власть короля и гражданина в вечной борьбе и потому в совершенном равновесии". (Батюшков в письме Северину, 19 июня 1814 г.)

 

Мыслящий человек рассматривает реальность в качестве пищи для  ума, а для мыслящего поэта она черновик. Привычка всё время сочинять в уме. "Путешествие в замок Сирей" Батюшков пишет в жанре письма (Дашкову). Если Бог положит благополучно добраться до Гётеборга, с путешествием из Англии в Швецию можно сделать то же. Чтобы не сойти с ума от избытка впечатлений, чтобы не запутаться в них — надо превращать реальность в художественный текст. Текст сам отберёт образы и поможет  сформулировать мысли.

 

Но Батюшков привык писать, держа в уме образ конкретного человека. Не рассказывать выдуманному читателю — а друзьям, Гнедичу, например, Жуковскому. Но Гнедич равнодушен к чужим землям, поскольку живёт ещё дальше: в древней Греции. А вот Дмитрий Северин — путешественник и дипломат, и добрый приятель Батюшкова. Ему он и расскажет о путешествии из Англии в Швецию. Если очерков напишется много, можно собрать книгу — писем нового русского путешественника; в своём роде и поколении. Можно...

 

Но служба заканчивается.

 

Они с шотландцем гуляют по взморью. В поэтическом пересказе — посреди "благовонных пажитей и лесов, осеняющих окрестности Гарича". Когда заканчивается короткий дождь, освежённый пейзаж играет оттенками нежных красок. Берега на той стороне гавани поменяли цвет. Ощущение, что снова, как в Германии, попал в идиллию: настолько миловидны приморские дома и садики, приветливы, опрятны и простодушны жители, в праздничной одежде гуляющие над взморьем. Во Франции он не видел подобного. Он видел её разорённой революцией и войной. Не было этого и в России. Чем была богаче, дольше и непонятнее церковная служба, тем равнодушнее народ, который пришёл на неё. На этом взморье, вот на этой скамье, он хотел бы провести вечность, просто разглядывая лица и как свет над морем перемешивается с тьмой. 

 

Это смешение света и тьмы, и тумана над водой — через тридцать лет сумеет передать английский художник Уильям Тёрнер. Картину, которую Джон Рёскин назовёт "one of the very grandest statements of sea-motion, mist and light" — будет написана здесь, в Харидже.

 

 

В Париже несколько раз ходил в Лувр (называл: "музеум"). Экскурсия по Винкельману: Венера, Лаокоон, Рафаэль ("надобно сказать: ах!"). Перед Аполлоном Бельведерским: "Это не мрамор — бог!". Бог успокаивал и оживлял. Покой и движение как в самой скульптуре. Кудри, линия губ, подбородок — вспомнил каждую складку. Рисовал в пансионе слепок. Казаки и те притихли перед скульптурой. Наполеоновский трофей.

 

 

 

"Здесь на всяком шагу мы видим памятники, воздвигнутые ему в честь и, смеясь, вспоминаем, что герой теперь заключен на маленький остров". (Из письма отцу, апрель— май, Париж, 1814)

 

Слишком много событий обрушилось на его бедную голову.

 

"Я пожирал глазами Англию, — скажет он Северину, — и желал запечатлеть в памяти все предметы, меня окружающие".

 

Путешественник, особенно поспешающий, мыслит глазами, это известно.

 

Когда он возвращается в таверну, пора собирать вещи. Ветер переменился, пакетбот отходит вечером. Яков! — Окликает он слугу. Но нет и нет. Русский на секунду забыл, что не взял человека на остров. Придётся собирать вещи  самому. Яков человек-загадка, от Вологды до Петербурга, в Германию, Францию и Париж — на постое и под пулями — чего он только не повидал, и везде остался невозмутимым. Настоящий пошехонец. Единственное, что могло привести в движение его дремлющее чувство это вино и женщины. В Германии, когда армия подолгу стояла без дела, до одури опивался шнапсом. Завёл знакомство с горничной в первую парижскую ночь — прямо при шведском посольстве, где они ночевали.

 

Любопытству язык не помеха.

 

Все без исключения француженки, которых он видел, были любопытными. Разглядывали как зверка. Были уверены, что "зверок" не понимает по-французски. "Смотрите, у него кольцо на пальце!"— "Видно, в России тоже носят кольца!" — "А какая длинная лошадь?" — "Настоящий калмык!".

 

Надо было видеть их лица, когда Батюшков отвечал по-французски.

 

У одного английского генерала спросили, что больше всего понравилось ему в Париже. "Русские гренадеры", — ответил он.

 

"Мне более всего понравились ноги, прелестные ноги прелестных женщин в мире"(Батюшков в письме Дашкову 25 апреля 1814 г.).

 

Полунагие руки,

И полный неги взор,

И уст волшебны звуки,

И страстный разговор,

Все в них очарованье!

А ножка... милый друг...

 

И так далее.

 

Говорят, ресторатор Antoine Beauvilliers помнит всех своих клиентов по именам. Лучшее сочетание обслуживания, еды и винного погреба.

 

Но когда в город входит огромная армия чужестранцев, да ещё после многомесячного похода, да ещё с выданным за два года жалованьем — это приводит в сильное волнение не только рестораторов. Не только Verry и Beauvilliers день и ночь угощают в Пале-Рояль шампанским и устрицами, а Сafe de Foy — кофе и пуншем. "Венерины жрицы" тоже переходят на круглосуточное обслуживание. Париж и вообще такой город, где трудно сохранить кошелек и нравственность. С поручениями от генерала он по нескольку раз в день пересекает город. От Иенского моста к Аустерлицкому и обратно — почти в каждой улице он получает недвусмысленные предложения. Язык жестов не знает границ. Парижские мальчишки изображают это с помощью кулака и указательного пальца. Салон расположен прямо над головой.

 

Demi Pension des Jeunes Demoiselles.

 

Жрицы призывно высовываются из окон.

 

 

 

 

 

 

Однако то, что заставляет Батюшкова сойти с лошади — это книги.

 

За Королевским мостом — вывеска. Didot! Сколько раз он перечитывал имя этого издателя на любимых книгах. В Петербурге, в деревне, в Москве. Contes de la Fontaineс гравюрами Фрагонара... Le Génie du Christianisme... Corinne де Сталь... Lettres philosophiques Вольтера... Этот Candide был в библиотеке Оленина... Dictionnaire de l'Académie française... Звенит колокольчик — лучший русский читатель входит в лавку. Знакомый запах, типографский запах новой книги. Запах, способный в одно мгновение перенести на берега Шексны. В деревне книгу ждёшь месяцами. Тем с большим нетерпением разворачиваешь сверток. Да, в эту секунду он в Хантанове.

 

"Чем я могу помочь господину?"

 

В "шуме военном" Батюшков не часто вспоминал то, что составляло его прошлую жизнь. Собратьев по перу, когда он думает о них, он видит словно через обратную сторону подзорной трубы. Однако книжная лавка возвращает его "на землю". Да вот уже завтра —21 апреля. Заседание во втором классе французской Академии. Хозяин лавки даже готов снабдить Батюшкова билетом.

 

"Для прохода чрез врата учености в сие важное  святилище муз..."

 

Нет, французскую Академию пропустить он не может.

 

Результат: Парни не видел (тот ещё в декабре умер). "Шатобриана, кажется, не было". Знакомые лица: император Российский Александр и король Пруссии Фридрих. Ради них заседание, кажется, и затевалось. Слово имеет член Академии, историкJean Charles Dominic de Lacretelle. Приветствие освободителям(зачитывает). Истеричные рукоплескания. "Да здравствует император! Да здравствует генерал Сакен!" (военный комендант Парижа). "Я с удовольствием слушал его", — сообщает Батюшков. "...вы, кажется, любите его "Историю революции" (Дашкову). Слово новому оратору. Abel-François Villemain. Молодой человек (22 года) и уже профессор. В будущем, между прочим, министр просвещения в кабинете Гизо. Секретарь Академии в будущем. Уже обласкан вниманием академиков и публики. Критик. Его "Похвальное слово Монтеню" два года назад удостоено премии. В этом году академики отметили его"Avantages et inconvénients de la critique" — "О пользе и невыгодах критики". "Все слушали с большим вниманием длинную речь молодого профессора, — пишет Батюшков, — весьма хорошо написанную, как мне показалось; часто аплодировали блестящим фразам  и более всего тому, что имело какое-нибудь отношение к нынешним обстоятельствам".

 

А каковы обстоятельства?

 

"Нынешний год была предложена к увенчанию "Смерть Баярда", но по слабости поэзии не получила обыкновенной награды. — Сообщает он Дашкову. — Теперь отгадайте, какой предмет назначен для будущего года? "Польза прививания коровьей оспы"! Это хоть бы нашей академии выдумать!"

 

Высокомерие, простительное победителям.

 

Через год Академия, действительно, увенчает La Découverte de la vaccine Александра Сумэ. Стихи, возможно, и не о высоком предмете, и не поэтичном (в представлении Батюшкова) — но для человечества, несомненно, эпохальном. В 1796 году в качестве вакцины была впервые использована коровья оспа.

 

"А все-таки — открытие вакцины / Снарядам антитеза. В ряде стран / Врачи от оспы ловко откупаются: / Она болезнью бычьей заменяется". (Байрон, "Дон Жуан", I-129, перевод Т.Гнедич)

 

Но Батюшков измеряет современность античностью. Без высокого покровителя — мецената, а лучше самодержца — считает Батюшков — поэзия никогда не поднимется на высоту, поэзии достойную, а всё будет оспой заниматься.

 

В постнаполеоновском хаосе Батюшков читает приговор французской словесности.

 

"Правление должно лелеять и баловать муз: иначе они будут бесплодны. — Скажет он. — Следуя обыкновенному течению вещей, я думаю, что век славы для французской словесности прошел и вряд ли может когда-нибудь воротиться".(Из письма Дашкову, 25 апреля 1814 г., Париж).

 

"Польза прививания коровьей оспы".

 

Пакетбот, на котором Батюшков возвращается домой, называется незатейливо: "Альбион". Это небольшое двухмачтовое судно, среди леса мачт его и не видно. Время отлива, и пассажиров с багажом везут на посадку на лодке. Не меньше недели в Северном море. Дорогой викингов.

 

 

 

 

Плыть в Англию Батюшкова соблазнил Дмитрий Северин. Проездом в Париже, русская миссия: сопровождение императора с визитом к союзнику. Кто бы отказался от такой компании? И Батюшков вдогонку отправился. Инерцию движения, которая накопилась у него за год военной кампании, разом не погасишь. Нелепо возвращаться по дороге, по которой уехал. Путешествовать нужно спиной к прошлому, чтобы замкнуть круг. Петербург — Прага — Лейпциг — Веймар — Базель — Бар-сюр-Об — Париж — Кале — Дувр — Лондон — Харидж — Гётеборг — Стокгольм — Петербург. А деньги можно занять у процентщиков. Парижские купцы охотно выдают ссуды издержавшимся русским офицерам.

 

Они правы: русский царь погасит долги всех, кто привёл его к победе.

 


 

ПЕРВЫЕ ГЛАВЫ КНИГИ