Глеб Шульпяков

БИТВА НАРОДОВ: EXPEDITION ZUM GRAB

БИТВА НАРОДОВ: EXPEDITION ZUM GRAB

Об участии Батюшкова в деле под Лейпцигом нам известно со слов самого Батюшкова, точнее — из очерка памяти Ивана Петина, погибшего в первый и решающий день Битвы народов. Несколько фрагментов из записной книжки и писем дополняют картину, но представить день 16 октября (и Батюшкова в нём) всё равно непросто. Слишком много времени прошло, слишком мало осталось живых свидетельств. Слишком крупные события европейской Истории свершались в тот день, чтобы в кровавой драме сделалась заметной жизнь отдельного человека, пусть даже и адъютанта при генерале Раевском. Изменился даже пейзаж вокруг Лейпцига, даже климат. Не столько реальная картина, сколько мысленная попытка увидеть её — чтобы усилием воображения атрибутировать и соединить осколки прошлого — вот и всё, что нам остаётся.

 

 

Высшая точка напряжения в очерке—решение судьбы Ивана Петина, пропавшего на поле боя, но убитого ли? или раненого? или взятого в плен? Неизвестно. Пусть мы знаем развязку, пусть знает её, когда пишет, и Батюшков. Оказавшись в тексте, мы всё равно словно заново балансируем в страшной неопределённости. Правда искусства как бы вытесняет знание жизни. Ни одна чаша весов ещё не опущена; шар может быть чёрным, а может быть белым; поэт пробирается меж убитых, всматриваясь в блестящие от дождя лица с надеждой и ужасом. Он спрашивает раненых о судьбе товарища. Первый ответ обнадёживает — Петин жив! однако другой очевидец ставит убийственную точку: полковник убит "за этим рвом, там, где столько мёртвых". Но где именно? Батюшков указывает точное место: "проезжая через деревню Госсу". А  где похоронен? На поиски могилы Петина он отправляется только на третий день после взятия Лейпцига. Пишет, что "по дороге к местечку Роте" ему встретился слуга погибшего товарища — и отвёл Батюшкова на свежую могилу хозяина. Два этих населённых пункта (Госса и Рота) будут нашими ориентирами в поисках могилы. Попробуем использовать очерк двухсотлетней давности в качестве путеводителя.

 

 

Битва народов под Лейпцигом состоялась в осеннюю компанию 1813 года. Летнее перемирие прошло в переговорах c Францией, однако территориальные претензии, предъявленные Австрией и Пруссией — были неприемлемы для Наполеона. Бесславный поход в Россию ещё не освобождал Европу от его владычества. Ни о каком балансе сил Наполеон не хотел слышать. Сохранить безоговорочное доминирование Франции оставалось его преимущественной целью. Он собирался отстаивать первенство с оружием.

Отказавшись возвращать ключевые города и территории, Наполеон дал Австрии формальный повод примкнуть к союзу с Пруссией, Россией и Швецией. Это была уже шестая коалиция европейских стран против Наполеона. Уже в шестой раз европейские державы объединялись, чтобы одолеть его. К осени 1813 года союз был окончательно оформлен. Армии союзников стягивались на театр военных действий.

Многонациональную армию Наполеона называли говорящей на "двунадесяти языках". Осенью 1813 года ситуация зеркально повторилась и теперь уже против Наполеона вставало  разноплеменное воинство. Имея численное превосходство, армия эта, однако, проигрывала наполеоновской. Вместо единого командующего её возглавляли три императора и несколько подчинённых им генералов. Это означало, что почти за каждым движением войск стояли разные, порой несовместимые таланты и амбиции — военачальников, иногда толком даже не понимавших языка друг друга. Эта неэффективность хорошо видна по назначению Барклая, который попал в подчинение к австрийцу Шварценбергу (Богемская армия) — но при этом сохранил должность главнокомандующего русскими силами, которые, в свою очередь, находились раскиданными на десятки километров в составе Силезской и Северной армий, имевших, впрочем, и своих командиров Блюхера и Бернадота.

Трудно было назвать такую систему управления работоспособной, и это  подтвердилось уже при попытке союзниками взять Дрезден. Она была настолько неудачной, что старший библиотекарь Иван Крылов разразился басней "Лебедь, рак и щука". Мы прекрасно помним, о чём идет речь в этой вещице. Однако точнее было бы сравнить поединок союзников и Наполеона с шахматной партией, в которой Наполеон играет за одной доской сразу с несколькими гроссмейстерами.

После неудачи под Дрезденом Богемская армия отступает в Рудные горы и по дороге на Теплиц (под Кульмом) даёт ещё одно сражение. Оно оказывается успешным, генерала Вандамма даже берут в плен. Император Александр окрылён успехом. 3-й гренадёрский корпус генерала Раевского принимает участие в сражении, а, значит, на поле битвы находится и Батюшков. Это не первое его дело — еще в сражении под Дрезденом он чуть не попал в плен, "наскочив нечаянно на французскую кавалерию". Диспозиция частей во время боя быстро менялась и адъютанту с донесением было не трудно "наскочить" на противника в таких условиях.

И под Дрезденом, и под Кульмом, куда отступила армия, где-то рядом с Батюшковым сражается не только Иван Петин, но и поручик Николай Кривцов. Под Кульмом ему оторвёт ядром ногу и оставшуюся жизнь он проходит на голландском протезе. Когда Батюшков будет доживать свой век в безумном вологодском одиночестве, дочь Кривцова (Софья) выйдет замуж за сводного брата поэта — Помпея — и привезёт голландский протез, оставшийся после смерти отца, в Даниловское, где он составит колоритную пару военным костылям самого Батюшкова. Совпадений и вообще в тот октябрь множество —война в Европе словно заново перемешивает и без того спутанные карты, и они вдруг ложатся на удивление точным, пророческим  образом. Когда союзники отступают от Дрездена в Рудные горы, армия идёт через Пирну. Таких живописных "городков из табакерки" Батюшков видел множество, однако не мог и предположить, что именно здесь ему будет суждено "погибать" на принудительном лечении в психиатрической больнице, чей силуэт — и Батюшкову с дороги он хорошо виден — живописно возвышается над Эльбой.

"Адреса" розыска (Рота и Госса) мне удалось выяснить почти случайно. В старой Ратуше Лейпцига, где Бах служил хормейстером, я разговорился с музейной смотрительницей. Та вошла в мою ситуацию и принесла старинные реестры. Мы тут же пролистали исписанные от руки тетради. Всё это были населённые пункты начала XIX  века, составленные и записанные в алфавитном порядке, и даже с указанием численности населения. Но ни Госсы, ни Роты в них не значилось, были только похожие (Гюльденгосса, Рёте). "Может быть, это то, что вы ищете?", — спросила она.

Странное, признаюсь, это было ощущение, ехать в полупустом немецком автобусе по адресу, указанному Батюшковым в очерке двухсотлетней давности. Да и тот ли городок имел он в виду? История словно предлагала дописать за неё партитуру. Так скрипач в бетховенском концерте заполняет каденции импровизацией, ведь композитор оставил пустое место. Моё путешествие напоминало такую каденцию.

Автобус мягко катил по великолепным немецким дорогам, а батюшковская Госса светилась на электронном табло: Guldengossa. Засеянные рапсом поля тянулись за окнами, и низкие перелески, придавленные небом. Глаза невольно искали шпиль кирхи, который видел над лесом в то зловещее утро Батюшков. Но никакого шпиля не было, маячили только опоры электропередач. Низкое бессолнечное небо было рыхлым. Время от времени на окна брызгал дождь. Представить, что здесь разворачивались многотысячные корпуса пехоты и кавалерии, свистали ядра и Батюшков скакал на своей лошадёнке с донесением от Раевского — было невозможно.

Гюльденгосса означает буквально "золотая Госса" и так же буквально указывает на ремесло обитателей её замка. Здесь работали "золотых дел мастера".Среди самых известных заказчиков Госсы были Бах и Гёте; они наведывались сюда из Лейпцига, чтобы конвертировать деньги в то, что не подвластно времени; в Госсе и сегодня работает семейная фирма из Швейцарии, и можно купить золотые, серебряные или платиновые слитки даже по интернету.

 

 

Главная усадьба Госсы была построена в  XVIII веке. Это трехэтажное здание в стиле барокко с высокой красночерепичной крышей и выходом в парк с прудами. Замечательно, что крыша эта несколько раз фигурирует в истории Битвы народов. Самые ожесточённые схватки шли именно за Госсу; в первый день сражения деревня несколько раз переходила из рук в руки. Здесь совершил свой подвиг гренадёр Коренной; здесь был убит полковник Петин; во время атаки французской конницы здесь едва не попали в плен три императора; на развалинах Госсы Батюшков искал тело друга. Высокая "красная крыша" (или "красный дом") была прекрасным  ориентиром, и Батюшков упоминает её ("Под Лейпцигом мы бились <...> у красного дома"). Встречается "красная крыша" и в других воспоминаниях. А обычные солдаты могли и вообще не знать, как называется деревня, за которую они гибнут.

Впрочем, всё это я узнал по книгам гораздо позже. Сами обитатели замка оказались весьма любезными, но мало осведомлёнными людьми. Всё, что мне удалось выяснить это что осенью 1813 года в усадьбе располагался военный госпиталь, и что в дальнем конце парка есть могила. "Вы увидите там камень", — напутствовала меня секретарь-девушка.

В 1813 году Лейпциг был вторым после Дрездена городом Саксонского королевства. Саксонский король Фридрих Август и Наполеон были союзниками и саксонцы воевали в составе наполеоновской армии. После оставления Дрездена король перебрался в Лейпциг, который стал опорным городом и для Наполеона. Отсюда на запад тянулась коммуникационная линия французской армии.

К Лейпцигу в то время ближе прочих находилась Богемская армия австрийского генерала Шварценберга — кстати, еще год назад воевавшая на стороне Наполеона. Она подошла с юга, а остальные армии должны были взять город в кольцо на других направлениях буквально со дня на день. Не имея численного преимущества, Наполеон мог нанести сокрушающий удар только в одном месте. Мощным натиском стотысячного войска он хотел опрокинуть центр Богемской армии, смять и обратить в бегство фланги, а, если повезёт, даже взять в плен императоров. Сильно заболоченная на юге местность с ручьями и речушками не позволяла союзникам оперативно маневрировать с фланга на фланг; дамбы имели невысокую пропускную способность; Наполеон хотел воспользоваться рельефом местности.

Дело началось утром 16 октября сразу в нескольких местах на юге от города. Всё это были бои за высоты и деревни, не раз переходившие из рук в руки — тем кровопролитнее, что дома и ограды в таких деревнях строились из камня, и каждый из них становился для солдата крепостью. К трём часам по полудню армия союзников была измотана, её части понесли большие потери — при том, что существенного результата достигнуто не было. Наполеон не был отрезан от коммуникаций на западе и не отброшен к Лейпцигу с юга. Начиналась вторая половина дня. В дело вступала тяжелая кавалерия Мюрата.

К моменту сражения под Лейпцигом за спиной у Батюшкова — полгода неизвестности в Петербурге; он ждёт, ждёт и ждёт назначение; наконец, его отправляют к Раевскому; тянутся недели скучных переездов и бездействия, настолько томительного, что бывший при Батюшкове крепостной Яков стал, по словам поэта, "глупее и безтолковее от рейнвейна и киршвассера, которыми опивается". Скуку самого Батюшкова развеивает только  компания, которую он находит в армии. Под Дрезденом он сталкивается с несколькими знакомыми по литературным кругам Петербурга. Ещё проездом в Варшаве он встречается с Андреем Раевским. Выпускник Московского университетского пансиона, поэт — впоследствии он напишет воспоминания о встречах того года, и упомянет Батюшкова. "Чувства и истина, — напишет он, — суть первые достоинства писателей. И Глинка, и Батюшков одарены ими...". Замечание сколь общее, столько и точное: истинность происходящего лучше всего подтверждается искренностью сопереживания автора. Уже в ставке генерала Раевского Батюшков сойдётся с генерал-майором Александром Писаревым, поэтом и членом "Вольного общества любителей словесности, наук и художеств". Борис Княжнин, сын известного драматурга, отличившийся ещё при Гейльсберге, и француз-эмигрант барон де Дама— тоже будут его непременными собеседниками. Все они служат под началом Раевского в 3-м гренадерском корпусе, и сходятся по вечерам "за чаркой".На поле боя Батюшков любуется их доблестью.

Чтобы следить за движением войск на местности — чтобы не чувствовать себя слепой пешкой —Батюшков просит Гнедича купить и прислать ему в армию подробные карты Германии и Европы. Еще по пути к месту назначения (в Праге)он встречается с князем Гагариным, через которого Гнедич когда-то получил "грант" на Гомера, и мечтал выхлопотать пенсию на переводы сам Батюшков. Но как далеко была эта Прага от довоенной Москвы! Тогда Батюшков жил у Муравьевой, бродил по Донскому кладбищу и собирался к Гагарину в Тверь — теперь ни Москвы, ни муравьевского дома не существовало. За два года сменилась целая эпоха, и мало кого оставила прежним. Впрочем, Гагарин настолько любезен, что ссужает Батюшкова ста червонцами, из которых тот берёт лишь 30 в надежде получить по прибытии в ставку собственное жалованье. Теперь у него хорошая лошадь, что для разъездов под пулями первое дело.

 

 

Лучший вид на "красный дом" открывался из дальнего угла парка. Обрамленная высокими деревьями, усадьба была центром его перспективы. По сторонам аллеи белели мраморные статуи полуобнаженных женщин — по колена заросшие травой и кустарником, и пожелтевшие. Видно, что за парком никто особенно не присматривает. Памятный знак, который я искал, нашёлся не сразу. Это была заросшая травой поляна, посреди которой стоял небольшой гранитный камень. Ничего, кроме католического креста и года (1813) на нём не значилось. Если правда, что в усадьбе был лазарет, то лежали в нём не только союзники, но и французы. Однако тела союзников было кому хоронить, умиравшие же от ран и брошенные французы, скорее всего, обретали покой в братской могиле на отшибе парка. Иван Петин вряд ли мог оказаться среди них. Да и кирхи, главного опознавательного знака, который упоминает Батюшков, рядом нет. Кирха находилась неподалёку в самой деревне, но никаких следов военных  захоронений там не было. Батюшков пишет, Петина хоронил пастор, а в Госсе после жесточайшего сражения вряд ли оставались гражданские лица, да и кирха была разрушена. Скорее всего, тело полковника Петина было отвезено в место, которого битва не коснулась.

Рёте находится в 16 километрах к югу от Лейпцига. Сейчас это маленький городок с шестью тысячами жителей и своим музеем. Однако в 1813 году, когда здесь располагалась ставка союзников, Рёта напоминала самый настоящий Ноев ковчег. Тут сошлись разноплеменные цари и царская свита, их охрана и обслуга, и свита высшего военного командования, и отборные воинские формирования, и все те придворные люди фортуны, неизменные при любом  монархе, которые следуют за императором в надежде получить карьерные выгоды, куда бы император ни двинулся.

 

 

 

Императоры жили в замке, принадлежавшем знатному семейству Фризенов, владевшему Рётой вот уже триста лет. Все Фризены служили при дворе короля Саксонии — министрами, канцлерами или судьями. Нынешний глава Фризенов прославился в городке как филантроп и просветитель-меломан. Благодаря ему в кирхе Святого Георгия появился прекрасный орган, который в своё время оценил бывший здесь проездом Бах. Услышать инструмент можно и сегодня, кирха сохранилась — чего, увы, не скажешь о замке; после Второй мировой в нём разместился лагерь для перемещенных лиц; однако активная добыча бурого угля  в регионе привела к понижению уровня грунтовых вод — и замок, стоявший на дубовых сваях, пошатнулся и посыпался. Он разрушался долго, но в 1969 году его всё равно пришлось взорвать; остался только памятный знак; впрочем, сохранились парк и пруды.

 

 

 

 

Между передовой Госсой и тыловой Рёте была высота Вахтенберг, откуда открывался прекрасный вид на южные предместья Лейпцига. Здесь находился командный пункт союзников. Утром 16 октября из замка на высоту выдвинулись императоры и командующие армией. Гренадёры Раевского стояли в резерве, однако вскоре, когда судьба Госсы оставалась неясной, одна дивизия была отправлена, чтобы переломить ход дела. "Раевский принял команду", — вспоминает Батюшков. "Признаюсь тебе, — пишет он Гнедичу, — что для меня были ужасные минуты, особливо те, когда генерал посылал меня с приказаниями то в ту, то в другую сторону". Примерно в то же время на подмогу защитникам Госсы, на которых обрушилась пехота Лористона, были посланы части егерского полка, в котором служил Петин. Егеря были отличными стрелками и Петин лично повёл их в дело. Завязались уличные бои, полковник  был убит. Однако Батюшков об этом, само собой, не знал.

 

 

В четвёртом часу, когда конница Мюрата, наконец, закончила построение, Наполеон отдал приказ ударить в центр. Атака была настолько мощной, что кирасиры прорвали 2-й пехотный корпус союзников и теперь двенадцать тысяч тяжелых всадников неслись мимо Госсы прямо к высоте Вахтенберг. До ничем и никем не защищённых императоров оставалось считанные сотни метров.

Узнав о прорыве, Наполеон послал в Лейпциг с приказом звонить во все  колокола о победе, и многие в городе впали в уныние. Однако судьба — индейка, местность перед высотой Вахтенберг оказалась заболоченной и лошади начали вязнуть; скорость атаки упала; первые ряды тяжёлых всадников мешались с теми, кто напирал сзади; атака многотысячной лавины грозила захлебнуться. В эту отчаянную минуту, когда среди генералитета начиналась тихая паника, а в головах императоров, надо полагать, уже складывались позорные картины пленения — неожиданно показал себя Александр. С видимым спокойствием он подозвал генерала Орлова-Денисова и отдал приказ бросить на кирасиров казачьи части из личной охраны. Четыре эскадрона лейб-казаков повёл в атаку полковник Ефремов. Вооружённые длинными пиками ("дончихами"), казаки набросились на французов. Они кололи ("шпыряли") французских лошадей в морду и те взвивались и сбрасывали закованных в броню всадников. Добивали теми же пиками — в живот под латы или, как вспоминал один из участников атаки, сзади: "так дончиха-то и проедет сквозь тело по самые плечи". "Подымишь пику, — оживлённо добавляет казак, — а он и сидит на колу, как турка".

 

 

Резервная артиллерия генерала Сухозанета, которую тоже ввёл в дело Александр, огнём из ста орудий довершает разгром атаки. Французы хаотично отступают. Шанс вырвать победу упущен. Два последующих дня битвы Наполеон будет сдерживать союзников, чтобы организованно вывести свою армию из Лейпцига. Но уже к вечеру первого дня, когда союзные армии, наконец, окружают Лейпциг — ясно, что Наполеон звонил в колокола напрасно.

 

В Рёте из Гюльденгоссы я добрался всё на том же рейсовом автобусе. Он был снова пуст — и чуть ли не тот же самый, что отвозил меня в Госсу. Пустая площадь  провинциального города была обставлена небольшими домиками, и тут же, как по команде, пошёл дождь. Единственное кафе, где можно было спрятаться, предлагало кофе и Bratwürste. Я разговорился с хозяином и тот, кое-как уловив смысл моих вопросов на английском, посоветовал музей. Там, сказал он, вам могут помочь.

Музей располагался неподалёку от площади в двух краснокирпичных зданиях начала ХХ века — бывшего окружного суда и примыкающей к нему через переход бывшей тюрьмы. Очень удобное, замечу между делом, архитектурное решение; образец немецкой практичности. Сам музей, однако, производил впечатление любительского. Он был нашпигован всякой всячиной. Тут были археологические находки, крестьянская и ремесленническая утварь — и  предметы гэдээровского быта. Они даже воссоздали школьный класс с доской, партами и фигурой учителя. Само собой, имелся отдел Битвы народов.

Кроме макета Röthaer Schloss, старых карт и военной амуниции ничего особенного в музее не обнаружилось, а разузнать побольше мешал язык. Восточные немцы плохо понимали мой английский и вытащили на свет казачьи расписки о реквизиции: лошадей, повозок и провианта. Действительно, всё, что изымалось у местного населения для военных нужд, подлежало государственной компенсации. Подобное правило действовало и в России, где убытки зачитывались освобождением от рекрутской повинности или от налогов. Но поскольку стопки расписок остались в Рёте — ничего компенсировано, наверное, не было.

Отложив расписки, я снова объяснил, что ищу могилу русского полковника Ивана Петина, погибшего в Битве народов, или кладбище с могилами солдат союзной армии, или хотя бы кирху со шпилем, так не знают ли они такую? Ответ был утвердительным: это Мариенкирхе; пешком минут семь-десять.

 

Встречи Батюшкова с Петиным были "пунктирными" и при самых разных обстоятельствах. Но почти каждую такую встречу Батюшков рассматривал как символическую и сообщал ей (по крайней мере постфактум) специальное значение. Почти в каждую такую встречу Петин словно преподавал Батюшкову урок. Так было в лазарете при Гейльсберге, откуда он выгнал пьяных французов — так было и в Москве, когда на полпути к обеду в собрание, на Кузнецком, Петин предложил вдруг отдать припасённые  деньги нищему солдату-калеке, а самим вернуться домой, "где найдём простой ужин и камин". "Это безделка, согласен; — скажет потом Батюшков, — но молодой человек, который умеет пожертвовать удовольствием другому, чистейшему, есть герой в моральном смысле". Петин был выпускник университетского пансиона и пробовал себя в поэзии, и одно его стихотворение ("Солнечные часы") даже вышло в антологии Жуковского. Еще в 1809 году Жуковский как редактор ухватился за молодого стихотворца и заказал ему переводы с немецкого. Но Петин уклонился. Он написал Жуковскому письмо — и эти строки едва ли не единственное свидетельство живой речи Ивана Александровича. Письмо отыскалось среди бумаг Жуковского и было опубликовано Петром Бартеневым в "Русском архиве" в 1875 году. Давайте вслушаемся в эти слова. «Я перед вами так виноват, как нельзя было. — Пишет Петин. — Как можно так худо заплатить за вашу ко мне доверенность, за честь, которую вы мне сделали, препоручив перевести из Рамлера несколько басен для вашего Вестника? Не могу принести вам никакого оправдания. По крайней мере хочу несколько уменьшить в глазах ваших вину свою. Взявши от вас книгу, я тот же вечер принялся за расстроенную свою балалайку, стряхнул с нее пыль, которою она была более семи лет покрыта, привел Пегаса, сел на него, мучился, потел, но никак не мог с ним сладить, — все выходит фальшь. Вините в том шведов: они прострелили мне левую ногу; а вам известно, что без левого шенкеля никакая лошадь правильно в галоп не пойдет, не только ваш ученый и манежный Пегас. Подстрекаемый однако ж самолюбием, я желал порадовать лестное ваше обо мне мнение; я хотел непременно, во что бы то ни стало, привести Пегаса в повиновение; все-таки продолжал муштровать его. Бедняжка вышел наконец из терпения, понес меня; но смотрю, совсем не по следам Рамлера, — Бог знает куда-то. Хочу остановить его, но не в состоянии. Раненый французами, бок мой не дает мне крепко держаться; я падаю, лечу вниз

Не с венцами, и не с лаврами,

Но с ушами, ах! ослиными

пожалейте обо мне, милостивый государь, тем более, что вы один причиною несчастного моего падения; единственно из угождения вам предпринял было я путешествие на Парнас...».

Шенкелем называли часть ноги всадника от стопы до колена. Усилием этой части всадник разворачивал лошадь. Удивительно, как военный и поэт — Петин— в одном письме сумел совместить оба искусства, и сколько самоиронии звучит в его словах, таких прямых и бесхитростных, хоть и закамуфлированных в поэтические образы и литературные цитаты из Карамзина. С той же прямотой Петин однажды спросил Батюшкова о собственном даровании. "Я сказал, что думал, без прикрасы, — отвечал тот, — и добрый Петин прижал меня к сердцу". "Человек, который не обидится подобным приговором, — продолжает Батюшков, — есть добрый человек; я скажу более: в нем, конечно, тлеется искра дарования, ибо, что ни говорите, сердце есть источник дарования; по крайней мере, оно дает сию прелесть уму и воображению, которая нам всего более нравится в произведениях искусства". Эта философия была близка и Батюшкову. Он считал истинным движением в человеке его сердечный отклик, без которого жизнь невозможно превратить в искусство. Ко времени Битвы народов Петин был трижды ранен — в деле под Гейльсбергом, в финскую кампанию и под Бородино. Простреленная левая нога плохо его слушалась. Прощаясь с Батюшковым накануне сражения, он  с трудом взбирался на лошадь — и упал. "Дурной знак для офицера", — сказал он. Это было их последнее свидание. Гибель Москвы, а затем и лучшего друга словно составили пару, постепенно разрушающую мир в душе Константина Николаевича. Если гибнут лучшие, чистые, если они лежат в чужой земле неоплаканные родными, неотпетые и неотмоленные в безымянных могилах — какой смысл в жизни? зачем жить?

 

 

Я вышел уже на окраину Рёте как вдруг в створе переулка показалась остроконечная серая крыша. Правда, кирха была без шпиля. Как часовые, её окружали чёрные лезвия кипарисов. Шпиль, как позже выяснилось, существовал, его хорошо видно на старинных гравюрах и даже рисунках Батюшкова. Но в середине ХХ века его снесло ветром и с тех пор он не восстанавливался.

Кирху построили в XVI веке. К её убранству приложили руку всё те же Фризены: маленький орган работы Готфрида Зильберманна был заказан ими для Мариенкирхе в 1721 году — сразу по водворении большого органа в кирху Святого Георгия. Орган этот, как и георгиевский, и сегодня в работе. Я слышал запись — так нежно курлычут птицы. После дождя на кладбище они буквально рассыпались в трелях.

Да, это было кладбище, и старинные замшелые камни стояли по пояс в земле как солдаты. Но никакого православного креста или памятного знака, который обещал поставить на могиле друга Батюшков — среди них не было. Была каменная ограда, окружавшая кладбище, и то, что я искал, находилось на ней. Огромная доска из чёрного мрамора. Серебряные буквы немецкого алфавита.

 

 

Здесь покоятся погибшие в Битве народов под Лейпцигом

Австрийский генерал Самуэль фон Гриффинг

Русский генерал-майор Иван Полетаев

Русский полковник

Оберлейтенант Матти

Оберлейтенант Лаба

Оберлейтенант Карл фон Хааке

Прапорщик Пристербергер

и 129 рядовых солдат

 

"Я видел сию могилу, — завершает очерк Батюшков, — из свежей земли насыпанную; я стоял на ней в глубокой горести и облегчил сердце мое слезами. В ней сокрыто было навеки лучшее сокровище моей жизни — дружество. Я просил, умолял почтенного и престарелого священника того селения сохранить бренный памятник — простой деревянный крест, с начертанием имени храброго юноши, в ожидании прочнейшего — из мрамора или гранита. Несколько могил окружали могилу Петина. Священные могилы храбрых товарищей на поле битвы и неразлучных в утробе земной до страшного и радостного дня воскресения!" 

 

Ein russischer Obrist.

Русский полковник.