Глеб Шульпяков

1812. МОЛОДЫЕ ЛЮДИ

1812. МОЛОДЫЕ ЛЮДИ

О том, что к лету 1812 года начнётся война с Наполеоном, Батюшков не мог не думать — ещё в марте Семёновский полк, в котором служили оба Оленинских сына, выдвинулся из Петербурга на западную границу. Однако ни Батюшков, ни вообще кто-либо в России — не мог предугадать масштаба бедствия. Полагали, что дело, чем бы оно ни кончилось, закончится на границе и не коснётся обитателей внутренней империи. То, что будет сдан Витебск, Смоленск, а потом и Москва, что угроза оккупации нависнет над Петербургом и что будет созвано ополчение — невозможно было помыслить. Жизнь в столицах шла привычным ходом, в балах и выездах; послы еще не были отозваны, а "штатные" поэты спешили заготовить оды на победу (в которой никто не сомневался); в депо манускриптов работали библиотекари, а сердце Оленина ещё не было разбито гибелью сына; даже наполеоновская фаворитка актриса Жорж преспокойно гастролировала  в столице — правда, залы на её представлениях заполнялись всё хуже; в патриотическом экстазе многие петербуржцы отказывались от "всего французского".

Наполеон объявит о войне 22 июня по новому стилю —  роковое число для русских! — перейдёт Неман, затем Двину и уже в сентябре возьмёт Москву (Гитлеру, чтобы осадить город, понадобилось на месяц больше). Однако сейчас конец июня и Барклай только начинает запланированное отступление. Задача Наполеона в этой войне — заставить русских соблюдать тильзитские договорённости по блокаде Англии. О захвате Москвы и покорении России не может быть речи, он рассчитывает завершить дело на границе. Но Александр уезжает из ставки в Вильно. Он не собирается вести переговоры с Наполеоном, к тому же пребывание императора при армии существенно парализуeт действия военных. В трудную минуту место царя — "с народом", убеждает Александра его официальный "пропагандист" адмирал Шишков. Свою мысль он выразит в духоподъемной тираде (и даже с внутренней рифмой): «Государь и отечество есть глава и тело: едино без другого не может быть ни здраво, ни цело, ни благополучно». 

 

 

Через несколько дней после того, как Александр уедет из Вильно в Москву, в город войдет Наполеон. Русских переговорщиков он будет принимать в вильненских покоях русского императора. Каков самый короткий путь на Москву? спросит Бонапарт у Балашова. Через Полтаву, дерзко ответит тот.

Всё это время армия Барклая продолжает отступление к Дриссе, далее на Витебск, далее Смоленск, чтобы соединиться в Смоленске с армией Багратиона и дать Наполеону решающее сражение.

Какой бы характер не приняла война, Вяземский готов вступить в ополчение. "Выздоравливай скорее, — пишет он Батюшкову, — и примись за меч полузаржавый, и приди под наши знамена!" "Полузаржавый меч" — образ из "Моих пенатов". Так жизнь подражает искусству. Вяземский готов ссудить товарища деньгами на дорогу и обмундирование. "Дело славное! — Завершает он. — Качай!"

В начале июля ситуация на фронтах меняется. В ходе разведывательной операции на петербуржском направлении (которое прикрывал один только корпус Витгенштейна)  — генералу Кульнёву удастся с ходу разгромить два французских полка. Он возьмёт множество пленных включая генерала Сен-Жени. Однако сведения, полученные на допросах, окажутся неутешительными. Пока Барклай и Багратион отступают к Смоленску, корпуса Макдональда и Удино, действующие на северном направлении, вот-вот обойдут Витгенштейна с флангов и соединятся за спиной у русских в Себеже. Отсюда открывается никак не защищенная дорога на Псков, далее Петербург. Взятая в клещи, армия Витгенштейна не сможет задержать французов, а прикрыть столицу резервами не хватит времени. При удачном манёвре французские войска уже к августу могут подойти к городу.

То, как Александр I принял известие о блиц-криге Макдональда—Удино, хорошо видно по письму в Петербург к графу Николаю Салтыкову, занимавшему тогда пост председателя Госсовета. Это письмо — распоряжение об эвакуации города и представляет собой список, "что надобно будет увезти из Петербурга, и о способах сего увоза". Поразительный в рассудительной педантичности, и огромный список!

"Совет. Сенат. Синод. Департаменты Министерские. Банки. Монетный двор. Кадетские корпуса. Заведения, под непосредственным начальством Императрицы Марии Феодоровны состоящие. Арсенал. Архивы. Коллегии Иностранных дел. Кабинетской <архив>. Из протчих все важнейшия бумаги. Из придворнаго ведомства: серебро и золото в посудах. Лучшия картины Эрмитажа, также и камни резные хранящиеся также в ведении придворном одежды прежних государей. Сестрорецкой завод с мастеровыми и теми машинами, которыя можно будет забрать".

Через сто с лишним лет подобное переживёт Москва осенью 1941-го — с той разницей, что Москва отправится в Самару и за Урал, а Петербург эвакуируют в Олонецкую или Ярославль, далее на Нижний по Волге. В 1812 году Москву и всех её обитателей просто бросят, а Петербург тщательно упакуют и вывезут. В 1941-м история повторится "наоборот" и теперь на произвол судьбы будет брошен Петербург (Ленинград). И тогда, и всегда судьба столицы в России — завиднее обычного города.

1 июля 1812 года. "Что с тобою сделалось? — Пишет Батюшков Вяземскому в Москву. — Здоров ли ты? Или так занят политическими обстоятельствами, Неманом, Двиной, позицией направо, позицией налево, передовым войском, задними магазинами, голодом, мором и всем снарядом смерти, что забыл маленького Батюшкова..." "Задние магазины" это склады провианта и фуража на пути отступления армии; видно, Батюшков пристально следит за началом войны, хотя и сохраняет ироничный тон. То, что составляет "снаряд смерти", для него не пустой звук; ирония отсюда.

Из письма Александа I — Салтыкову: "По достоверным известиям Наполеон в предположении вступить в Петербург намеревается увезти из оного статую Петра Великого, подобно как он сие учинил уже из Венеции, вывозом известных четырех коней бронзовых с плаца Св.Марка, и из Берлина триумфальной бронзовой колесницы с конями с ворот, называемых Бранденбургскими, то обе статуи Петра I-го, большую, и ту, которая перед Михайловским замком, снять и увезти на судах, как драгоцености, с которыми не хотим расставаться".

Среди прочего к эвакуации предназначалась и Публичная библиотека. Почти весь свой короткий срок в должности библиотекаря Батюшков проведёт не за разбором единиц хранения — как должен был — а за укладкой рукописей в ящики. Судьба даже в этом переиграет Константина Николаевича. Библиотека буквально ускользает от него.

По подсчётам Оленина, на траспортировку редких рукописей и "самых нужнейших печатных книг" потребуется до ста ящиков. Для отправки груза в Петрозаводск Оленин испрашивает у министра народного просвещения три судна, "называемых здесь водовиками". Из всех сотрудников ИПБ Оленин доверяет книги лишь одному человеку. Сопровождать библиотеу в поход назначен помощник Крылова — Сопиков. "Для караула же означенных ящиков, — пишет Оленин, — нарядил я из надежнейших сторожей пять человек".

 

 

Самое горячее для библиотеки время — отправки в эвакуацию — придётся на дни, когда на Оленина обрушится личное горе: на Бородинском поле будет убит его старший сын, 19-летний Николай. Младшего Петра контузит "в шею"; в тяжелейшем состоянии его отправят в эвакуацию в Нижний, где его вскоре найдёт Батюшков. Читая строки сухих донесений Алексея Николаевича, его чёткие распоряжения и предписания по упаковке, погрузке и отправке сокровищ Публичной библиотеки, следует помнить, какая тяжесть в этот момент лежит у него на сердце.

Июль, первая половина. Император Александр в Москве. На выходе с молебна его встречает воодушевлённая толпа. Верноподданические чувства переполняют москвичей, когда царь выходит на балкон Кремлёвского дворца. Эпизод этот хорошо известен читателю по роману "Война и мир", где Александр уничижительно изображён с недоеденным бисквитом в руках. По версии Толстого он даже разбрасывает бисквиты толпе — что вызывает негодование Вяземского, который в своих воспоминаниях о 1812 годе приводит толстовское описание как образец исторической басни и опошления действительности. Нужно совершенно не знать и не понимать императора, считает он, и не чувствовать пафоса того времени — чтобы изобразить в таком виде.

Пока в Петербурге начинают готовить эвакуацию — царь готовит обращение к русскому народу. В Слободском дворце он созывает представителей дворянства и купечества. Бывший не очень-то популярным среди москвичей, да и вообще непопулярный царь — он встречает восторженный приём. Он примеривает на себя роль вождя народной войны.

"Я ещё раз завидую московским жителям, — продолжает иронизировать  Батюшков, — которые столь покойны в наше печальное время, и, я думаю, как басенная мышь, говорят, поджавши лапки: "Чем, грешная, могу помочь!" Батюшков цитирует строчку из лафонтеновой басни Ивана Дмитриева ("Мышь, удалившаяся от света"). Видно, что московские патриоты не вызывают у него хоть сколько-то уважения. Когда на Крысополис (читай — Москву) нападают кошки (французы), мышь (москвич), давно отъевшаяся в куске сыра, только разводит лапками:

Возлюбленны мои, — смиренно отвечала,

Я от житейского давно уже отстала;

Чем, грешная, могу помочь?

Да ниспошлет вам Бог! а я и день, и ночь

Молить Его за вас готова".

Поклон им, заперлась, и более ни слова.

 

Однако Александр "мышиным царством" Москвы доволен. "Мое пребывание здесь не было бесполезным. — Пишет он  сестре в Тверь. — Правительство Смоленска мне предоставило 20 000 человек, правительство Москвы — 80 000. Настроение умов превосходно».

 Действительно, как только стало ясно, что война с Наполеоном сползает глубоко внутрь России, что она вдруг стала угрожать её собственным, исконным владениям — настроение умов в обществе переменилось. Весь XVIII  век империя вела войны где-то там — в Турции, Италии, Польше. Эти войны, наподобие сегодняшних в Сирии или на Донбассе, были мало понятны провинциальному дворянскому обывателю. Он не был в них заинтересован. Кроме рекрутских поборов, они никак не отражались на его жизни. Другое дело, когда враг топчет родную землю.

"Если бы не проклятая лихорадка, — пишет Батюшков Вяземскому, — то я бы полетел в армию. Теперь стыдно сидеть сиднем над книгою; мне же не приучаться к войне. Да кажется, и долг велит защищать Отечество и Государя нам, молодым людям".

Но молодой человек никуда не едет, лихорадка (грипп, простуда) держат его в постели. 

Между тем армии Макдональда и Удино продолжают брать корпус Витгенштейна в клещи, и тот принимает единственно правильное решение. Он играет на опережение и бьёт первым. Первая победа русского оружия в кампании 1812 года происходит под Клястицами. Сейчас это Витебская область в Белоруссии. В ходе трехдневного сражения Витгенштейн остановливает и даже отбрасывает превосходящие силы Удино и теперь ни о каком соединении не может быть речи. В одиночку Макдональд на блиц-криг не решается. Планы по захвату Петербурга сорваны. Александр называет  Витгенштейна "спасителем Петербурга". 

После Клястиц надобность в спешной эвакуации города временно отпала, однако вывоз ценностей продолжился — и к сентябрю, когда ситуация на фронтах снова стала крайней, превратилась в массовую; никто не знал, куда из Москвы направится Наполеон и его армия.

14 июля 1812 года со стороны Галиции в Россию прибывает Жермена де Сталь. Она путешествует, как и живет — экстравагантно: вдвоём с 15-летней дочерью. Изгнанная Наполеоном из Франции, а потом и Швейцарии, знаменитая писательница остаётся последовательным антибонапартистом. Она приедет в Москву к началу августа, но уже в середине месяца будет острословить в салонах Петербурга. Батюшков увидит её в строгановском дворце у графини Софьи. Муж Софьи — Павел Строганов — сын первого директора Публичной библиотеки, собирателя и горнодобытчика екатериниских времен Александра Строганова — близко дружит с императором, а графиня Софья — наперсница императрицы; после смерти старшего Строганова семейство живёт в роскошном отцовском дворце у Полицейского моста. Это и сегодня одно из выдающихся сооружений Невской перспективы. Враг моего врага — мой друг, и вскоре французская гостья оказывается в стенах дворца на Мойке. Оленин дружен с семейством Строгановых и вводит Батюшкова в его круг. Фразу, которую мы помним ("Дурна как черт и умна как ангел") — поэт скажет именно после встречи на Мойке. Впрочем, дочь писательницы Альбертина необыкновенна красива, и это отмечают многие. Обе отправятся из Петербурга в Швецию (а не в Америку, как пишет Батюшков); а граф Строганов вместе с единственным сыном — под Бородино.

 

 

«До сих пор никому не приходило в голову считать Россию самой свободной из европейских держав, — скажет Жермена де Сталь, —однако гнет, тяготеющий по вине французского императора над всеми странами нашего континента, так силен, что, оказавшись в стране, над которой Наполеон не властен, чувствуешь себя словно в республике».

В это время (первые недели августа) Батюшков здоров, но всё ещё в Петербурге; он ждёт верящее письмо от тестя Павла Шипилова — мужа сестры Елизаветы — чтобы заложить имение, ведь для вступления в армию и проезд на фронт нужны деньги. Жизнь между тем течёт самым обычным образом. Батюшков сообщает сестре светские новости: например, о свадьбе дальней родственницы Веры Барановой. На сговоре он видится со своим дядей Павлом Львовичем, младшим братом отца. Генерал-майор, дядя поэта занимает видные должности в Военном министерстве. Лишь с помрачением сознания у Батюшкова он станет хлопотать о племяннике.

Деньги нужны Батюшкову ещё и для того, чтобы ехать в Москву. Он всё больше склоняется к тому, чтобы взять в библиотеке отпуск. В Москву его призывает Екатерина Фёдоровна Муравьёва. Она уже продала дом на Малой Никитской и теперь живёт на даче в Филях — в ожидании племянника, который помог бы ей перебраться в Петербург. Как бы ни повернулась война, оставаться ввиду вражеской армии небезопасно, считает она. Её старший сын Никита — молодой человек (17 лет) уже пытался сбежать на фронт, но был пойман крестьянами и взят под стражу; его принимают за шпиона; он может разделить участь несчастного Верещагина, отданного на растерзание толпе, но вовремя вызволен и возвращен матери; а младший Муравьев ещё совсем ребенок, ему десять; Муравьёва болеет и не в состоянии совладать в одиночку ни с переездом, ни с сыновьями. Она просит Батюшкова приехать. "...больная, без защиты, без друзей: как её оставить? — Пишет он сестре. — Вот единственный случай ей быть полезным!" Между двумя обязанностями, отдать долг Отечеству или помочь близкому человеку, Батюшков выбирает второе, тем более, что война завтра не заканчивается. Его ждёт Москва. "Еще раз пожалейте обо мне: — пишет он Дашкову 9 августа, — я увижу и Каченовского, и Мерзлякова, и весь Парнас, весь сумасшедших дом..." Через месяц с небольшим Москвы не станет, а Батюшков по-прежнему весь в литературе. Но и нет, не весь — другая часть его мысленно в строю. "Я очень скучаю здесь, — добавляет он Дашкову из Петербурга, — и надеюсь только на войну: она рассет мою скуку, ибо шпага победит тогу, и я надену мундир, и я поскачу маршировать, если... если... будет возможно". И тогда, и всегда русский сплин лучше всего развеивался свистом ядер и пуль, это известно. В Москву Батюшков приедет во второй половине августа. Он просит адресовать ему письма на имя Петра Алексеевича Ижорина, "возле Донского монастыря".

Как раз в то время, когда Батюшков собирается в Москву, Наполеон собирается осадить Смоленск. Но обе армии, и Барклая, и Багратиона — оставляют город на следующий день после ожесточённых оборонительных боёв. Они отходят по второстепенным дорогам ночью, чтобы не выдать манёвра и не попасть под обстрел. Однако манёвр неудачен и русская армия запутывает себя сама. Из-за никудышной работы главного штаба чуть не проваливается вся кампания. Разрозенные части русских выходят из лесов на большую дорогу не в том месте и не в то время. Если бы французы, не ожидавшие такого поворота событий, были порасторопнее — если бы они понимали, на каком волоске висит русская армия — они молги по частям разгромить её. Первый и последний раз Барклай потеряет самообладание именно в то утро. Узнав о катастрофическом расхождении частей армии, он в отчаянии скажет: "Всё пропало!"

 

 

По свидетельству де Сегюра, Наполеон, узнав, что в Петербурге служат благодарственные молебны по случаю побед русского оружия под Витебском и Смоленском, воскликнул: "Как? Молебны? Они осмеливаются лгать Богу, как и людям?"

Пристально следит за ходом военных действий ещё один библиотекарь. Это Иван Крылов. Мало понимая и в стратегии войны, и в её тактике, петербуржское общество с жаром осуждает немца Барклая за отступление; его считают медлительным и безынициативным, и Крылов полностью разделяет  это заблуждение. Басня "Повар и кот" написана прямо поверх патриотических передовиц с фронта. Пока Повар (Барклай) читает Коту (Наполеону) нотации — Кот продолжает уплетать жаркое (Россию). То, что отступление есть единственно возможная стратегия войны с Наполеоном для слабой, неподготовленной русской армии, и что среди русских генералов один лишь немец Барклай решился взять на себя ответственность за это отступление — никто не хочет ни знать, ни думать. Салонный патриотизм всегда питается мифами, это известно.  Остальные сочинения Крылова на злобу дня — "Волк на псарне", "Ворона и курица", "Щука и кот" — будут того же "прокламационного" свойства.

 

 

Батюшков — Вяземскому, Москва, вторая половина августа 1812. "Я приехал несколько часов после твоего отъезда в армию. Представь себе мое огорчение: и ты, мой друг, мне не оставил ниже записки! Сию минуту я поскакал бы в армию и умер с тобою под знаменами отечества, еслиб Муравьева не имела во мне нужды. В нынешних обстоятельствах я ее оставить не могу: поверь, мне легче спать на биваках, нежели тащиться в Володимир на протяжных. Из Володимира я прилечу в армию, если будет возможность. Дай Бог, чтоб ты был жив, мой милый друг! Дай Бог, чтоб мы еще увиделись! Теперь, когда ты под пулями, я чувствую вполне, сколько тебя люблю. Не забывай меня. Где Жуковский?"

Жуковский — Вяземскому в Москву, конец июля: "Дней через десять я у тебя в доме. Вероятно, найду тебя облеченного в мундир военный. Приготовь и мне такой. Хочу окурить свою лиру порохом. Прощай. Жди меня". Приписка: "Смотри же: вместе и неразлучно; на голове крест, а на груди и перед глазами честь".

Когда Батюшков приезжает в Москву, Жуковский зачислен поручиком в первый пехотный полк и несколько дней как отбыл под Бородино. Уехал из Москвы и Вяземский, записанный в состав конного ополченского полка. Этот полк — из собственных крестьян и всех желающих разных сословий  — сформировал на свой счёт граф Дмитриев-Мамонов; на Вяземском казачья форма — синий чекмень с голубыми обшлагами. Это приталенный, до колен, кафтан со сборками, а высокий султан на кивере обтянут медвежьим мехом. В таком виде князь дежурит в полку у Петровского дворца. Дежурство заключается в смотрах и перекличках.

Ополченские полки за редким исключением принимали участие в прямых боестолкновениях. Всё это были люди, необученные военному искусству и плохо владеющие оружием. Однако вклад их в кампанию 1812 года трудно недооценить. Занятые на перевозке раненых, на работах по укреплению позиций, по доставке провианта и боеприпасов — они освобождали для военных действий тысячи и тысячи профессиональных солдат.

В том же кафтане Вяземский отправится на фронт. На одном из званных обедов генерал Милорадович между делом предложил молодому человекуперейти из ополченцев в действующую армию — его, генерала, адьютантом. Вяземский с жаром соглашается. Близорукой невоенный молодой человек в казацком наряде производит в армии потешное впечатление, он и сам это понимает. "Я был посредственным ездоком на лошади, — вспоминает Вяземский, — никогда не брал в руки огнестрельного оружия". В армии он "один был тут новичком и неловким провинциалом".

Русская армия отступила под Москву, но что это было за отступление? Организованное, под натиском превосходящих сил противника — отступление является одной из самых сложных операций не только с военной, но и с моральной точки зрения. Отступая, трудно сохранить дисциплину и боевой дух армии. То, как слаженно удавалось русским уходить от Наполеона в течении двух месяцев по огромной территории — получило высокую оценку не только русских историков. Одним из первых аналитиков кампании 1812 года был француз Жомини, принимавший в ней личное участие. "Своей стойкости, — писал он о русской армии, — которую она продемонстрировала в ходе всего отступления, она обязана национальному харакетру, природным инстинктам её солдат и прекрасной постановке дисциплины". Отступление русских, по словам Жомини, "несомненно, заслуживало похвалы не только из-за таланта генералов, направлявших его на первых порах, но также за выдающуюся стойкость и военную выправку войск, его осуществлявших".

Отход армии обеспечивал аръергард. Одним из выдающихся арьергардных генералов в кампании 1812 года был командир Пётр Коновницын. Именно его части, сдерживая, а иногда и громя авангард Мюрата, давали русской армии возможность безопасно отступать. Это был своего рода поединок двух генералов. Они и внешне ничем не походили друг на друга. "Для совершенной противоположности щегольскому наряду Мюрата, — вспоминал русский офицер, — <Коновницын>разъезжал за оврагом, перед рядами русских, на скромной лошади скромный военачальник. На нем была простая серая шинель, довольно истертая, небрежно подпоясанная шарфом, а из-под форменной шляпы виднелся спальный колпак. Его лицо спокойное и лета, давно переступившие за черту средних, показали человека холодного. Но под этою мнимою холодностию таилось много жизни и теплоты. Много было храбрости под истертой серою шинелью и ума, ума здравого, дельного, распорядительного — под запыленным спальным колпаком". В разговоре о войне 1812 года нельзя забывать, что победа в кампании лежала на плечах целой плеяды таких командиров как Коновницын. Крылов не писал о них басен, но разве это повод?

 

 

С тех пор, как Барклай и Багратион соединились под Смоленском, единой армии требовался единый главнокомандующий, и буквально за несколько дней до Бродинского сражения в армию приезжает Кутузов. Александр невысокого мнения о его военных способностях, тем более, что Кутузову под семьдесят и он с трудом держется на лошади. Однако в виду Москвы, к которой отступила армия, в виду генерального сражения — во главе армии требуется символическая фигура. Среди русских военачальников на эту роль годен, безусловно, лишь ученик Суворова. В глазах простых солдатКутузов легенда. Одно только его имя, и память побед его — воодушевляют армию. "Приехал Кутузов бить французов", — летит по войскам поговорка. 

Сколько бы ни ополчался в старости на Толстого Вяземский, сам он в день  Бородинской битвы более всего напоминал Пьера Безухова. Утро сражения началось для Петра Андреевича с того, что из Москвы не подоспела его верховая лошадь. От растеряности и досады, что все уехали на передовую, а он остался, и что теперь он, неудачник и выскочка из ополченцев, будет объектом насмешек и подозрений, князь решил, что застрелится. Вяземского спас другой адьюант Милорадовича, который "случайно подъехал и, видя мое отчаяние, предложил мне свою запасную лошадь". "Я так был неопытен в военном деле и такой мирный Московский барич, — вспоминал он, — что свист первой пули, пролетевшей надо мной, принял я за свист хлыстика". Казацкая форма Вяземского была неизвестна в армии. Один раз в неразберихе кивер князя с его медвежьим султаном приняли за французский и чуть было не прибили молодого человека. Кто-то предложил ему фуражку; потом под князем была подстрелена лошадь и он отстал от Милорадовича. Ему снова дали чью-то запасную, подбили и ту. Князь чувствует себя обстрелянным и едва не жалеет, что пуля не в него попала. Не только по близорукости, но и вообще от ужаса и неразберихи сражения — князь мало понимает, что происходит. Московский барич "как в темном, или, пожалуй, воспламененном лесу". Когда генералу Бахметеву, чью дивизию ввёл в дело Милорадович, дробит ядром ногу, Вяземский на плаще с несколькими рядовыми относит раненого "подале от огня". На этом бородинское дело князя счастливо заканчивается. За спасение Бахметева он получит Владимира 4-й степени с бантом.

 

 

Бахметев — тот генерал, к которому припишут адьютантом Батюшкова, когда он решится идти в армию; из-под Бородина Бахметева отправят в Нижний на излечние, там они и встретятся. Однако о  дальнейшей службе Бахметева не может быть речи, ему ампутировали ногу; и Батюшков перейдет в введение Раевского. Рассказывая о Бородино спустя почти полвека, Вяземский не забывает друзей  (Жуковского и Батюшкова). На Бородинском поле Вяземскому 20 лет — сколько и  Батюшкову, когда он впервые побывал в деле под Гейльсбергом. Вяземский не может не сравнивать себя с товарищем.

В виду неприятеля под Москвой и угрозы на северном направлении — ехать в Петербург небезопасно. Как большинство москвичей, Батюшков и муравьёвское семейство отправляются из Москвы в Нижний Новгород — буквально накануне сдачи города Бонапарту. Через две недели после Бородинского сражения Батюшков пишет сестре Елизавете на полдорги из Владимира: "Оленина старший сын убит одним ядром вместе с Татищевым. Меньшой Оленин так ранен, что мы отчаиваемся до сих пор". "Сколько слез!" — горестно восклицает он.

Зная теперь, как сложатся судьбы молодых людей, невозможно читать без волнения строки, которое написал сыновьям Оленин перед отправкой на фронт: "Любезные дети, Николай и Петр. Мы расстаемся с вами в первый раз и расстаемся, может быть, на долгое время. В первый раз вы будете управлять собою без всякого со стороны нашей влияния. Итак, родительским долгом почитаем мы, т.е. я и родшая вас, письменно вас снабдить наставлением, которое просим всегда иметь при себе, дабы вы могли оным руководствоваться в случае какого-либо отступления от истинного пути, что свойственно молодым вашим летам и неопытности. Наставление наше будет сколько можно коротко, ибо на правду мало слов нужно. Оно заключается в следующем... Будьте набожны без ханжества, добры без лишней нежности, тверды без упрямства; помогайте ближнему всеми силами вашими, не предаваясь эгоизму, который только заглушает совесть, а не успокаивает ее. Будьте храбры, а не наянливы, никуда не напрашивайтесь, но никогда не отказывайтесь, если вас куда посылать будут, хотя бы вы видели перед собою неизбежную смерть, ибо, как говорят простолюдины, "двух смертей не бывает, а одной не миновать". Я и сам так служил и служить еще буду, если нужда того востребует. Будьте учтивы, но отнюдь не подлы, удаляйтесь от обществ, могущих вас завлечь в игру, в пьянство и другие скаредные распутства, неприличные рассудительному и благовоспитанному человеку. Возлюбите ученье ради самих себя и в утешение наше. Оно нас отвлекает от всех злых пороков, которые порождаются от лени и возрастают в тунеядстве. Будьте бережливы, но не скаредны и в чужой земле берегите, как говорят, деньгу на черный день. В заключенье сего заклинаем вас быть всегда с нами искренними, даже и в сокровеннейших погрешностях ваших. Отец и любящая своих чад мать, как мы вас любим, единственные могут быть нелицемерными путеводителями детям своим. Если же они и слишком иногда строги, тому причина непомерное их желание видеть чад своих на высшей степени славы и благополучия. Затем да будет благословение наше на вас по конец дней ваших и в будущей жизни".

 

Из воспоминаний Михаила Муравьева-Апостола: "26 августа 1812 г. еще было темно, когда неприятельские ядра стали долетать до нас. Так началось Бородинское сражение. Гвардия стояла в резерве, но под сильными пушечными выстрелами. Правее 1-го батальона Семеновского полка находился 2-й батальон. Петр Алексеевич Оленин, как адьютант 2-го батальона, был перед ним верхом. В 7 час. утра ядро пролетело близ его головы; он упал с лошади, и его сочли убитым. Князь Сергей Петрович Трубецкой, ходивший к раненым на перевязку, успокоил старшего Оленина тем, что брат его только контужен и останется жив. Оленин был вне себя от радости. Офицеры собрались перед батальоном в кружок, чтобы порасспросить о контуженом. В это время неприятельский огонь усилился, и ядра начали нас бить <...>. Николай Алексеевич Оленин стал у своего взвода, а граф Татищев перед ним у своего, лицом к Оленину. Оба они радовались только что сообщенному счасливому известию; в эту самую минуту ядро пробило спину графа Татищева и грудь Оленина, а унтер-офицеру оторвало ногу".

 

 

Где противник, куда и зачем он движется, в каком количестве? Где собственные армии и разместились ли они так, чтобы начать дело? Каковы потери? Где провиант и когда ждать его? Боеприпасы? Пока доставляют депеши, ситуация может поменяться, таковы условия современной войны. Уже вечером после Бородина Кутузов докладывает Александру, что сражение "...кончилось тем, что  неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли". Это означает, что формально победа одержана русскими. Именно так понимает слова Кутузова император, когда получает донесение. В то время как армия отступила к Москве — император воодушевлён "победой". Он присваивает Кутузову звание фельдмаршала и сто тысяч рублей награды. Он высылает план наступления. Однако уже через несколько часов в Петербург доставлен новый рапорт, и этот рапорт в корне меняет видение ситуации. В ночь после сражения и утром Кутузову докладывают о  потерях. Они чудовищны с обеих сторон. Однако Наполеон не ввёл в дело гвардию, и находится, таким образом, в численном и качественном преимуществе, к тому же есть угроза русским коммуникациям с фланга. И хотя многие генералы рвутся удерживать позиции и дальше, Кутузов отдаёт приказ об отступлении. Ещё один день сражения — и от русской армии ничего не останется, считает он. Эта победа будет пирровой. Продолжение кровопролития бессмысленно (что и следует из второго рапорта императору). Оно будет бессмысленно и у стен Москвы, однако Кутузов не готов объявить об этом сейчас. Можно только догадываться, что творится в душе Александра в те сутки, когда в одно время он успевает отпраздновать победу — и признать поражение. Но не снимать же с Кутузова новое звание?

Москву надо оставлять, но никто не хочет разделять ответственность за столь непопулярное решение. Генерал Беннигсен даже выбирает участок, на котором армия могла бы встретить Наполеона у Москвы. Однако Барклай против оборонительной позиции. Он считает, что она проигрышная. Однако и наступать армия Кутузова не в состоянии. Наступление — всегда сложные манёвры, а русская армия не сильна в манёврах, и особенно теперь, когда на Бородинском поле сложила голову огромная часть командного состава. Многие генералы согласны с Барклаем (Еромолов, Толь) — но вслух не поддерживают. Бесстрашные на поле боя, она трусят перед лицом других генералов.    

Москву решено оставить, но почему никто не оповещает об этом жителей столицы? Почему Кутузов сообщает генерал-губернатору Ростопчину, что главный бой впереди? И безумный Федька (как его называли) в своих афишах страстно призывает москвичей защитить национальные святыни? "Во всяком случае, — вспоминает Вяземский, — ни тот, ни другой не обманывали народ умышленно, а разве обманывали они сами себя". Какую цену приходится платить москвичам за чужой самообман? Смерть несчастного Верещагина, отданного Ростопчиным толпе единственно для "усиления народного негодования" — прямое следствие этого самообмана. Невозможно подсчитать, сколько еще жизней стоили колебания фельдмаршала Кутузова. Говорят, покидая Москву без боя, он спасал армию и жизнь простых солдат. Но жизни тысяч москвичей? Но десятки тысяч брошенных раненых, которые сгорели в огне московского пожара? Но сама Москва и её святыни?

Вяземский о Кутузове после оставления армией Москвы: "Имя его для меня ужаснее имени врага нашего".

Распоряжением Ростопчина накануне входа наполеоновской армии в Москву из города вывезены все средства пожаротушения.

Рука сама пишет — Растопчин. Растопить, сжечь.

 

 

Карамзин, живший тогда у Ростопчина, называет своего хозяина калифом на час. По воспоминаниям Вяземского, он уверен, что Москву сдадут без боя. С самого начала войны историк настроен пессимистически. Эту войну не следовало начинать вовсе, считает он. Россия к ней была не готова, слишком явный перевес Франции. Мы обречены на проигрыш. Рационально рассуждая, так оно и должно было быть — и в 1812, и в 1941-м; но русская жизнь и тогда, и всегда во многом зависит от случая; её бардак и несогласованность, её непрямолинейность и незаконность — часто оставляют большой зазор для непредвиденных ситуаций, и кампания 1812 года тому лучшее подтверждение; сколько раз за лето и осень именно кривая вывозила русских из безнадёжных, казалось бы, ситуаций. Удивительно, что человек, посвятивший себя русской истории, не учитывал фактора случая ("инкогнито Провидения", по словам Блудова). Но как реализует себя Провидение?  Бог помогает правым, гласит поговорка. В том, что в войне 1812 года  правда была на стороне русских — русские не сомневались. Крупные геополитические потрясения часто приводят человека к переосмыслению судьбы — и всеобщей, и собственной. Батюшков будет одним из таких людей.

Из воспоминаний де Сегюра: "Тысячами различных цветов блистал огромный город. При сем зрелище войсками овладела радость; они остановились и закричали: Москва! Москва! Затем всякий усиливал шаг, все смешались в беспорядке, били рука об руку, с восторгом повторяя: Москва! Москва! Так кричат моряки: земля! земля! после долгого и мучительного плавания. При виде этого позлащенного города, этого сияющего узла, связывающего Европу и Азию, этого величественного средоточия, где встречались роскошь, нравы и искусства двух лучших частей света, мы остановились в гордом созерцании. Настал наконец день славы; в наших воспоминаниях он должен был сделаться блестящим, лучшим днем всей жизни. Мы чувствовали, что в это время удивленные взоры всего света обращены на наши действия и каждое малейшее наше движение будет иметь значение в истории... Можно ли купить слишком дорогою ценою счастие во всю жизнь повторять: и я был в войсках, вступивших в Москву?»

Батюшков — отцу, 27 сентября. "Любезный батюшка! Вы, конечно, изволите беспокоиться обо мне во время моего путешествия в Москву, из которой я благополучно приехал в Нижний Новогород, где с нетерпением ожидаю писем ваших. Отсюда я отправляюсь или в деревню, или в Петербург, немедля по получении денег, ибо здесь делать нечего. Город мал и весь наводнен Москвою. Печальные времена! Но мы, любезный батюшка, как граждане и как люди, верующие в Бога, надежды не должны терять. Зла много, потеря честных людей несчетна, целые семейства разорены, но все еще не потеряно: у нас есть миллионы людей и железо. Никто не желает мира. Все желают войны, истребления врагов".

Однако Батюшков торопится на фронт более на словах, чем на деле. Решимость вернётся, когда он увидит, во что французы превратили Москву. Это будет переломный момент. Видение разорённого града будет явлено ему по-библейски: трижды.

 Россия желает войны, а Наполеон ждёт в Москве переговорщиков. Когда он понимает, что его заманили в ловушку и никакого мира не будет, что город в руинах, а время потеряно — на дворе конец октября. Надо спасать деморализованную армию и уносить из Москвы ноги. Но куда? Кутузов, отступивший на Рязань, сделал крутой манёвр в южном направлении и расположился у Тарутина. Оружейная Тула, на которую мог бынапасть Бонапарт, прикрыта. Армия Кутузова угрожает корпусу Мюрата, который выдвинулся далеко от Москвы и теперь без прикрытия. Однако Кутузов не спешит ставить точку. Он словно саботирует приказы императора. И под Тарутиным, и в Малоярославце, и под Красным русские могут добить француза, но Кутузов в решающий момент ретируется. Он предоставляет Наполеону "золотой мост" — возможность почти беспрепятственно уходить из России. Голод, холод и казаки Платова сделают своё дело, считает он. К Березине дотащится уже не таВеликая армия. Но даже здесь, когда ловушка должна была бы слопнуться, Наполеон ускользает. Кутузов не преследует его на Березину. Он не хочет брать на себя ответственность. Мы своё дело сделали, как бы говорит он — армии нужен отдых. Пусть теперь поработает Чичагов и его армия. Но Чичагов — адмирал, и Наполеон переигрывает его на суше. Оставшийся без поддержки Витгенштейна, как нарочно не спешившего ему на помощь — адмирал не в состоянии остановить прорыв озверевших от отчаяния, голода и холода французов. Русские генералы этим обстоятельством очень довольны, ведь теперь всю вину за упущение супостата можно полностью свалить на одного Чичагова; что и происходит; в портретной галерее Эримтажа среди героев 1812 года нет его портрета.

 

 

Возможно, Кутузов мыслит политически, ведь если разбить Бонапарта сейчас, в Европе наступит хаос; власть во Франции снова может оказаться в руках республиканцев. Преследуя, но не давая Наполеону окончательного сражения, Кутузов тем самым выводит русскую армию на западные позиции. Решающий бой врагу будет дан на его территории в следующем военном сезоне. А пока армии нужны зимние квартиры и отдых. Она на грани распада. Немало генералов вообще считает, что на границе войну надо закончить. Но Кутузов думает об Александре. Еслилавры спасителя Отечества достаются ему, на что рассчитыватьимператору?На славу освободителя Европы, не меньше.

25 декабря император издаёт указ, что враг изгнан из пределов России, отечественная война закончена. К новому году он прибывает в Вильно. Среди прочих распоряжений он подписывает Манифест о построении в Москве церкви во имя Христа Спасителя, ибо «спасение России от врагов, столь же многочисленных силами, сколь злых и свирепых намерениями и делами… есть явно излиянная на Россию благость Божия».

"...они преисполнены гордости, вследствие отсутствия возможности сравнения, и настолько же легковерны, насколько горды; по невежеству они поклоняются образам и настолько идолопоклонники, насколько могут быть идолопоклонниками христиане, превратившие религию духа, чисто интеллектуальную и нравственную, в физическую и материальную, чтобы сделать ее более доступной своему грубому и недалекому пониманию". Де Сегюр о русской религиозности.

В декабре 1812 года Вильно представляет собой жуткое зрелище. Трупы не убраны, дома разрушены. Толпы обездоленных кочуют по улицам. Те, кто вчера хоронил тифозных, сегодня лежат присмерти. Среди прочих в Вильно умирает от горячки и Жуковский. Друзья потеряли его из виду, никто не знает, что стало с автором "Певца во стане русских воинов".

Для розысков друга Тургенев посылает в Вильно курьера.

Александр Тургенев — Вяземскому в Вологду, февраль 1813: "Курьер мой из Вильны возвратился с известием, что там уже нет Жуковскаго, и что он 20-го декабря, сколько по всем справкам узнать было можно, по выдержании в университете экзамена, уехал в армию и произведен в капитаны". 

В этом — весь Жуковский. Руины, тиф, война, а он: учиться, учиться, учиться.

Сразу после Бородина Вяземский вынужден оставить военное поприще. Княгиня Вера на сносях, а лучший акушер города уехал в Вологду, и Вяземский, скинув  синий чекмень, отправляется догонять доктора. ..."жалею о княгине, — пишет ему Батюшков из Нижнего, — принужденной тащиться из Москвы до Ярославля, до Вологды, чтобы родить в какой-нибудь лачуге; радуюсь тому, что добрый гений тебя возвратил ей, конечно, на радость". Лачуга не лачуга, но принимать первенца Вяземских будет профессор Московского Университета и главный Московский акушер Вильгельм Рихтер. Москвы нет, библиотека Карамзина сгорела, дом разорен — но для своей дочери Прасковья Кологривова не может не обеспечить лучшего доктора. И если тот в Вологде, Вяземский повезёт её в Вологду.

 

 

Между тем Императорская библиотека продолжает странствовать по северным водам. Войдя по Неве в Ладожское озеро, суда пересекают озеро и входят в реку Свирь, которая соединяет Ладожское с Онежским. Конечный пункт путешествия — Петрозаводск; к радости провинциальной знати, там уже разместился со всем профессорским составом и студентами Петербургский университет. Но до Петрозаводска ящики с книгами не доплывают. С полдороги приходит сообщение от Сопикова из деревни Устланка, и Оленин спешит оповестить министра народного просвещения, что груз "...за тихою погодою и морозами не могши нынешнею осенью дойти до Петрозаводска, должен был остановится зимовать при реке Свири, расстоянием от означенной деревни не более ста сажень. По неимению в селении Устланка удобного помещения для сих вещей, г.Сопиков не счел за нужное выгружать их из судна; для выливания же из него воды и окалывания вокруг его льда в течении зимы оставил двоих из бывших на судне служителей, а с остальными и с помощником своим перебрался на квартиры в крестянские избы". Зимовка для книг может быть губительной, и Оленин настаивает на том, чтобы вернуть библиотеку в Петербург по санному пути, не дожидаясь сплава, ведь Отечественная война закончена, город — в безопасности.