Глеб Шульпяков

ХРАНИТЕЛЬ ДРЕВНОСТЕЙ

ХРАНИТЕЛЬ ДРЕВНОСТЕЙ

Утром 2 января 1812 года на углу Большой Садовой улицы и Невского проспекта, напротив Гостиного двора, было заметно оживление публики. В новую библиотеку ждали с визитом Александра I. Ещё в конце декабря министр народного просвещения оповестил императора, что книгохранилище готово принять посетителей. Александр решил самолично инспектировать "храм просвещения".

День, который и сегодня отмечется как библиотечный, "сохранился" на гравюре Ухтомского. Она сделана с рисунка Ивана Иванова, художника-графика и почётного библиотекаря. В библиотеке Иванов занимался разбором эстампов, а также по оформительской части. Виньетки для первой книги Батюшкова, например, сделает именно этот художник. 

 

На гравюре император запечтален в Круглой зале внимающим невысокому, едва ли не вдвое меньше, человеку. Этим человеком ("сокращенной", по словам Вигеля, фигуры) — был Алексей Оленин. Он был новый директор Публичной библиотеки. Этот пост Алексей Николаевич занял после недавно умершего графа Строганова, богатейшего коллекционера и филантропа екатерининской эпохи, президента Академии художеств и отца-основателя библиотеки. Ещё в должности заместителя директора, и потом во все годы — Оленин укомплектовывал её людьми из числа "своих", среди которых в разное время были художники Иванов и Ермилов, поэты Крылов, Гнедич и Дельвиг, романист Загоскин и филолог Востоков.

В конце весны  1812 года в библиотеку поступил и Батюшков.

Идея создать в Петербурге "храм просвещения" была с длинной историей и восходила к самому началу правления Екатерины II. Ещё в 1766 году граф Александр Строганов с коллекционерами-единомышленниками представили императрице проект городского книжного собрания. Предполагалось устроить его на общественных, а не государственных, началах— на попечении круга богатых собирателей книги, связанных общими интересами и денежными взносами. Однако увольнение от дел и высылка одного из них, составителя "прожекта" Бориса Салтыкова, привело к тому, что предложение попало "под сукно". Лишь тридцать лет спустя на излёте царствования Екатерины — Строганов вновь вернётся к идее публичного книжного собрания в Санкт-Петербурге.

 

 

 

 

 

 

Это был бы красивый жест в духе века Просвещения — завершить царствования учреждением императорской библиотеки "для общественной пользы", то есть для всех людей "свободного состояния". Утвержден был и архитектор. У Фельтена Егор Соколов служил помощником на постройке здания Академии художеств, именно его авторству и принадлежит первый из построенных корпусов "публички". Похожий на волну, фасад выходитна стрелку, как бы "скругляя" её тупой угол. Сейчас здесь читальный зал и собрание отдела рукописей.  А вытянутый вдоль площади Островского (Александринской) корпус пристраивал уже Карл России.

Однако главной и буквальной причиной возникновения библиотеки был и не Строганов, и не Екатерина, и не век Просвещения — а восстание поляков, возглавленное Костюшко (1794 года). Разгромленные тогда же Суворовым, поляки были обложены унизительными контрибуциями; земельные владения и дворцы аристократов подлежали конфискации, то же и городские государственные ценности, как символические, так и реальные. Среди вывезенных в Россию сокровищ оказалась национальная библиотека варшавских аристократов и собирателей братьев Анджея и Юзефа Залуских. Около четверти миллиона единиц хранения — она считалась одной из лучших в Европе, и уже давно, еще до взятия Варшавы, приглянулась Екатерине. Эта библиотека дополнила бы книжные собрания Дидро и Вольтера, выкупленные императрицей ещё в те блаженные времена, когда Екатерина желала править в образе просвещенной монархини.

"Граф Александр Васильевич, — писала она Суворову в Варшаву, — исчисленная вами сумма тридцать тысяч рублев на отправление сюда из Варшавы польских архив и других дел с библиотекою Залуского при сем к вам серебряною монетою посылается. Пребываем вам благослконны, Екатерина".

 

 

О том, как упаковывали и траспортировали лучшее книжное собрание Европы, а ныне царский "трофей" — невозможно читать без отчаяния. Книги сваливаись казаками в ящики как картошка: без описи, независимо от формата и языка, лишь бы забить и завалить объём полностью. Фолианты с миниатюрами XIII-XV  веков утаптывали ногами, а те, что не влезали, разрубались надвое. "При разборе сей библиотеки, — докладывали Строганову, — найдены многие книги от небрежной укладки сотлевшими в пути еще, а многие сочинения, долженствующие состоять из 20 и 40 томов, явились неполные".

Из денег, отпущенных Екатериной на траспортировку 203 ящиков, по восьмидесяти копееек за ящик ушло купцу Савве Дьяконову, чей галиот "Св. Николай", "прочный строением и снастью", перевёз коллекцию в Петербург. На увязку и укладку, на аренду и таможню, и команде ушло остальное. Вскоре собрание братьев Залуских оказалась составленным в зале дворца покойного князя Потёмкина. Подобающее коллекции здание только предстояло построить. Когда библиотека открылась, её по инерции долго ещё называли "Варшавской".

Другую часть библиотечного собрания составило Депо манускриптов (отдел рукописей). Во время январского визита Александр задержалсяв этом отделе особенно долго, и было отчего — здесь хранились древние рукописные книги, Евангелия и восточные миниатюры. Коллекция эта образовалась не менее замысловатым образом. Она принадлежала Пётру Петровичу Дубровскому. Киевлянин из небогатого дворянского рода —за годы службы при посольстве в Париже он сумел скупить и скопить сотни и сотни европейских, восточных и славянских рукописей, а также уникальных автографов. Большую часть коллекции Дубровского составили манускрипты из парижских аббатств, разграбленных и разорённых в дни французкой революции, прежде всего Сен-Жерменского. Любой коллекционер мог только мечтать о таком подарке судьбы. Говорили, Дубровский просто подбирал пачки архивных бумаг, вываленных из ящиков во рву Бастилии. По описанию парижского библиотекаря Мармье, видевшего коллекцию в Петербурге, было в ней ..."120 томов in folio писем наших королей и принцев, 150 томов разных знаменитых людей, один том писем Морица к Генриху IV и множество писем разных министров и французских посланников" — и даже детские диктанты Людовика XVI("Почтение должно оказываться королям, они делают то, что им нравится").

 

 

В Англии, через которую Дубровский вывозил коллекцию, ему предлагали 7 тысяч гиней. Однако Дубровский отказался, и в 1800 году библиотека прибыла в Петербург. Какое-то время она хранилась у него дома, однако вскоре встал неизбежный для коллекционера вопрос о будущем. За тридцать лет на службе в Европе Дубровский так и не обзавелся семьёй, и не имел наследников. Единственной его страстью оставалось коллекционерство. Но как жить одинокому немолодому человеку с таким сокровищем? И уже в 1805 году — при содействии графа Строганова, словно тенью обозначенного за всеми событиями — собрание Дубровского выкупает Александр. Он распоряжается создать в библиотеке Депо рукописей и поместить туда коллекцию, а сам Дубровский назначется хранителем этого Депо с уплатой 3000 рублей пожизненной пенсии в качестве процентов с капитала, обозначенного к выкупу (с рукописей, то есть), а также выплатой жалованья и предоставлением казенной квартиры — как, впрочем, и Крылову, и Гнедичу, и всем сотрудникам.

Однако работа его в библиотеке не была слишком долгой; весной 1812 года Оленин неожиданно уволил Дубровского, и в короткий срок выселил из квартиры. По обмолвкам и намёкам можно предположить, что Дубровский, будучи уже в должности хранителя, не отказался от своей страсти и продолжал коллекционерские "операции" с рукописями — как если бы они оставались в его собственности. Проверить "движение" единиц хранения не представлялось возможным — собрание было настолько большим и запутанным, что один Дубровский знал только, где и что находится, и пользовался этим, пока не был уволен. 24 апреля 1812 года место хранителя занял его бывший помощник, художник архитектуры и "домочадец" Оленина — Александр Ермолаев. А на освободившуюся вакансию Оленин смог, наконец, пригласить Батюшкова.

В истории с коллекцей Дубровского будет литературное продолжение, и коснётся оно Державина. Любое частное собрание всегда порождает слухи и домыслы, и коллекция Дубровского тут не исключение. Говорили, что из Франции он вывез не только переписку королей и автографы просветителей, но также и древнерусские рунические книги, якобы выкупленные им в аббатстсве Сен-Венсан. Речь идёт о библиотеке королевы Анны Русской, дочери Ярослава Мудрого — жене короля Франции Генриха I. Вывезенная из Киева, помимо христианских книг библиотека Анны якобы содержала дохристианские рукописи: описания истории и языческих обрядов Древней Руси (на дощечках). В Депо эти рукописи не попали, но всплыли у Александра Сулакадзева, потомка имеритинских дворян и такого же, как Дубровский, маниакального коллекционера. У него-то Державин якобы и видел, и пытался читать "велесовы книги", и даже воодушевлся, чтобы сочинить "Новогородского волхва Злогора" — языческую балладу. Однако доказательств существования "дощечек", и в особенности их подлинности — до сих пор обнаружено не было;  современные исследователи склонны считать их подделкой, а Сулакадзева — первым в истории российского собирательства фальсификатором и фантазёром.

Батюшков приезжает в Петербург в феврале 1812 года. Он просит слать ему письма на адрес дома Шведской церкви в Конюшенной улице, но уже к лету у него другой адрес. "Я не писал к тебе, — пишет  он сестре Александре в июне, — потому что переезжал на новую квартиру, и живу теперь в доме Балабина...". "Квартира моя очень хороша; — добавляет он, — я купил мебелей и цветов и теперь живу барином". 

Квартира у Балабина обошлась ему в 400 рублей за год, зато с "парковочным местом", конюшней то есть. Он просит сестру купить и доставить ему "не ране первого пути" коренную лошадь вместе с кучером, поскольку "зимой по снегу нет сил ходить с моим здоровьем". В июне армия Наполеона вторгнется в Россию, а Батюшков строит планы и обустраивается в столице надолго, и просит сестру прислать ему "дюжину чулок для сапог" и "носовые платки потоне". В конце письма рукой Гнедича приписано, что "Мы с Константином живем ближайше". Действительно, Батюшков и Гнедич теперь не только сослуживцы, но и соседи.Человек, о дружеском общении с которым так долго тосковал в деревне Батюшков, теперь живёт буквально через стенку.

Дом Балабина, в который заселился Батюшков,  примыкал к соколовскому корпусу библиотеки по Садовой улице. Из-за канцелярской путаницы он не принадлежал библиотеке, хотя давно и должен был. Вывести участок из ведения Императорского Кабинета (из царской собственности) — вывести для нужд библиотеки — просил императора перед смертью ещё Строганов, и получил согласие, которое, однако, оформлено по недосмотру не было. По бумагам участок остался в ведении Кабинета, откуда и был вскоре пожалован генералу Кологривову, перепродавшего его генерал-лейтенанту Балабину. Это мелкое недоразумение привело кдовольно серьёзным последствиям, демонстрирующим в том числе отношении в России того времени к частной собственности. Не имея возможности "обойти" частное владение — захватить или "отжать" как это сделали бы сегодня, например — Карл Иванович Росси был вынужден изменить весь план застройки и развивать парадный фасад со стороны Алесандринской (Аничковой) площади — а не по Садовой, как планировалось. 

Компания библиотекарей, в которую попадает Константин Николаевич, разношёрстна и весьма колоритна, и представляет собой особую "секту". Друг его Гнедич (28 лет) вот уже год служит помощником библиотекаря по греческим рукописям и занимается составлением каталога. Он служит ещё и в Департаменте просвещения, что с пожизненной пенсией "на Гомера" составляет неплохой годовой доход. Теперь он может позволить себе и модные платья, и дорогую утварь. Он тяготится только дневными дежурствами, и вынужден в жару проводить время во дворе на воздухе, измеряя его шагами и погружённый в мысли. На вопрос случайного приятеля, заставшего однажды в таком состоянии Гнедича — не дежурный ли ты сегодня, Гнедич? Тот указывает на красную повязку и горестно произносит: "Ведь ты видишь".

 

 

Друг и сосед его, сорокатрехлетний баснописец Иван Крылов возглавляет отдел русской книги. Этот отдел пока очень мал, но именно его расширение планирует "публичка". Ради русской книги она и создана. Отныне издатели обязаны предоставлять в библиотеку по два экземпляра каждой книги, их-то и принимает, и каталогизирует Крылов. Архивные карточки, которые читатель и сегодня получает вместе с книгой, придумал вкладывать именно Иван Андреевич; стоит вспоминать об этом, когда берешь книгу. Но Крылов сибарит и неряха, и не слишком усерден в работе; основной труд в отделе выполняет за него помощник Василий Сопиков (47 лет). Прежде из купеческого сословия, а ныне коллежский регистратор, Сопиков переведен в дворянское звание хлопотами Оленина "в возмездие за долговременные и полезные его труды". В прошлом Сопиков был книготорговец и полжизни просидел в книжных лавках, а в Петербурге даже держал собственную.

 

 

Он был библиофил-энтузиаст и прекрасно знал книгу, особенно русскую, и даже сделал  первый опыт библиографии русских изданий; говорили, что в своё время именно у Сопикова Мусин-Пушкин купил "Слово о полку Игореве". Когда Сопиков умер, на его место Оленин взял двадцатилетнего Антона Дельвига, человека, не менее Крылова несобранного. И теперь, как написал Плетнев, "не редко приходилось и Крылову озабочиваться". Само собой, два сибарита в одном отделе не долго уживались вместе, и вскоре Дельвиг был уволен. Формальным поводом было долгое отсутствие в должности, однако не стоит забывать, что вся эта история произойдёт накануне декабристского восстания. Возможно, Оленин просто перестраховывался, ибо знал о круге знакомств Дельвига.

Крылов жил на казённой квартире этажом ниже Гнедича. Летом он держал окна открытыми, отчего от Гостиного Двора к нему в квартиру слетались голуби и сидели на книжных полках, подоконниках и вазах, как в гнёздах. По квартире летал пух и перья, а пыль не вытиралась годами. На полу валялсь  обертки от котлет и салфетки. Картину в тяжёлой раме, что висела у Крылова над головй "на честном слове", потом вспомнит в Тable-Talk Пушкин; якобы когда Крылову заметили, что она может сорваться на голову, тот ответил, что "угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову». Это соседство феерической бытовой неряшливости, обжорства и математической точности ума в Крылове тогда поражало многих.

В обязанности Батюшкова (25 лет) входило составление "росписи", куда "помещены должны быть по разным языкам самое краткое заглавие или название рукописей с означением имени автора и времени, буде оные известные, дабы посредством сей описи посетители хранилища манускриптов могли удобнее отыскивать требуемые имени рукописи". Кроме работы в архиве у библиотекарей были дежурства по залу в помощь посетителям, которых в первые годы насчитывалось от 500 до 600 человек за год — и дежурства ночные, чтобы уберечь коллекцию от пожара. Казалось бы, работа необременительная; можно только мечтать о такой литератору. Однако вот что скажет в 1817 году Гнедич, когда попытается отговорить юного Вильгельма Кюхельбекера искать в библиотеке должности.  "Мне кажется, — напишет он, — что молодму , образованному человеку, с  живыми способностями ума, с душою, свежею для трудов, начать путь своей службы в месте, где нет пищи для деятельности, ни надежд для видов, — мне кажется, все равно, что идти в монастырь". "Но и это сравнение ложное. — Добавляет он. — Анахорет изменяется в митрополита, а библиотекарь вечно неизменен".  Иными словами, хочет сказать Гнедич, похоронить себя меж стеллажей может лишь тот, у кого за душой есть собственный труд (как переводы у Гнедича или славянская филология у Востокова). Тому, у кого есть призвание (тут Гнедич в себе нисколько не сомневается) — уже не важны нужды гражданской жизни, то есть чины и деньги. И это именно то, чего будет лишен Кюхельберкер — продвижения по службе — поскольку выше начальника отдела в библиотеке не поднимешься: некуда. "Державин лучшие свои произведения писал под бременем дел государственных" — наставляет Гнедич юношу, и посыл его ясен: если ты думаешь, что тихое библиотечное место понравится твоей Музе, ты ошибаешься. В библиотеку она заглядывает ещё реже, чем куда бы то ни было.

 

 

О том, что библиотека для поэта есть и тупик, и могила — Батюшков не мог не думать, однако первое время в Петербурге ему не до этих мыслей. Он, привыкший жить "короткими дистанциями", расмечтался и строит планы на будущее. Чем больше Батюшков жил одиночкой и отщепенецем, тем сильнее теперь его жажда признания и статуса. Предположим, эта жажда — примкнуть к единомышленникам-карамзинистами — только обратная сторона изгойства, иллюзия. Но тем она сильнее. Приехав в Петербург в конце января, уже в феврале Батюшков подаёт на вступление в Вольное общество любителей словесности, наук и художеств стихотворение "Дружество". Это его вторая попытка "легализоваться" в литературном сообществе, и на этот раз она увенчивается успехом. Отныне Батюшковне только член Вольного общества — он как-бы отыгрывается за обиду, нанесённую ему в прошлой жизни, когда в 1805 году он в это самое Общество принят не был.

И тогда, и теперь решение принималось коллегиально цензорами Общества. В 1805 году большинство из них было настроено к Батюшкову положительно. Однако один из них, Александр Востоков (Александр-Вольдемар Остенек, по происхождению немец) посчитал "Сатиру", представленную Батюшковым, недостаточной для вступления. Он предложил юному автору покаказать что-то оригинальное, то есть своё — а не перевод-вариацию на тему вольтеровского "Послание к мадам Дениз". Но вместо этого Батюшков лишь отредактировал "Сатиру". Вердикт Востокова последовал тот же: "Представить в Общество новые опыты трудов своих". И Батюшков стушевался. Он ничего не стал в третий раз предлагать Обществу. Возможно, он понял правоту Востокова, который не нашёл в его переводе ничего формально нового для русской поэзии — ни в строфике, ни в рифмовке, ни в теме. Таких переводов было, скорее всего, сотни. А, возможно, на тот момент у Батюшкова ничего своего просто не было.

При том, что и Общество, и сама эпоха в 1805 году были совсем не теми, что в 1812-м, Батюшков не забыл обиду на Востокова, тем более что в Петербурге они теперь ходили по одним коридорам Публичной библиотеки. О том, что обида осталась, говорит приписка, сделанная Батюшковым еще в Москве на полях стихотворения Востокова. Оно начиналось строчкой "Светило жизни здравствуйI Я ждал тебя...". «Немецкой ученой сидит в колпаке на кровле, — с сарказмом комментирует Батюшков, — свечка его догорела, другую засветить жаль, а писать надобно — но солнце явилось на востоке, и немец в восторге...". Аллитерация "востоке — восторге" даже в такой мелочи чисто батюшковская, и его презрение ко всему "немецкому", увы, тоже. "Стыдно Батюшков! — Укоряет его Вяземский. — Уважай в Востокове Поэта и Поэта, каких у нас мало..."

Однако уже к началу лета 1812 года все эти укоры и восторги оказались смешными и обесценились. После принятия весной в Вольное Общество графа Хвостова и издевательской речи Дашкова на подобный faux pas цензоров — Дашков за глумление над несчастным Хвостовым был из Общества исключен, а вместе с ним вышли из действительных его членов и Блудов, и Северин, и другие карамзинисты, среди которых был и Батюшков. "Общество едва ли не разрушится. — Пишет он Вяземскому в Москву. — Так все проходит, все исчезает! На развалинах словесности останется один столп — Хвостов, а Измайлов из утробы своей родит новых словесников, которые снова будут писать и печатать. "Это мне напоминает, — добавляет он, — о системе разрушения и возобновления природы".

Подобным образом, как о замкнутом круговороте, Батюшков писал когда-то об Истории. Он рассказывает Вяземскому о Милонове, который зло и талантливо высмеял в сатире Василия Львовича, и это как раз та "молодая шпана", на фоне которой двадцатипятилетний Батюшков вдруг почувствует себя стариком. Великая армия Наполеона уже подошла к границе Российской империи, а ему интересно, на кого метил Шаликов в своем новом послании. Судьбы миллионов людей уже поменяли свои траектории и складывались в новый и страшный рисунок — а Жуковский посылает Батюшкову ответное послание на его "Пенаты". Пока одни переигрывали других, а те третьих — История переигрывала всех.