Глеб Шульпяков

БАТЮШКОВ

БАТЮШКОВ НЕ БОЛЕН

 

«Чтобы судить вещь, а паче человека, должно его видеть со всех сторон, знать всё обстоятельно, и тогда только, подумавши, решиться. Но и тогда я бы боялся суд положить. Один Тот, который выше нас, нас и рассудит»

Батюшков - Гнедичу (Хантаново, июнь 1808)

 

 

1. БРАТЬЯ

 

В 1880 году Помпей Николаевич Батюшков, младший брат поэта Константина Батюшкова, приехал в Даниловское. Это было родовое имение Батюшковых. Оно находилось в пятнадцати верстах от уездного городка Устюжна в Вологодской губернии. Дорога, обсаженная соснами, шла полем и поднималась влево на холм. С переднего крыльца усадьбы открывался широкий вид на поля и перелески, которые тянулись до горизонта. До Вологды отсюда было три дня пути, до Москвы неделя, до Петербурга – две.

Дом вот уже много лет пустовал. Он был с мезонином и башенкой, и с выходом на две стороны. Когда управляющий открыл ставни, Помпей увидел, что после смерти отца здесь почти ничего не изменилось. Как и в детстве, с портретов взирали Батюшковы-предки в екатерининских камзолах, а кресло в кабинете стояло так, словно отец вышел и сейчас вернется. Жизнь прошла, а вещи остались, только глубже спрятали свои истории. Батюшков-поэт мог бы использовать этот образ.

Усадебный парк, разбитый еще пленными французами, за полвека высоко поднялся и теперь липовые ветки почти не пропускали свет в окна. Если бы слуховая память умела воспроизводить звуки, в полумраке гостиной обязательно бы скрипнула половица и раздался голос. Но чей? Почти никого из обширной семьи Помпея не осталось в живых. Отец умер, когда мальчику исполнилось шесть лет, а матери он не помнил, она умерла раньше. Брата Константина, заменившего когда-то Помпею отца, похоронили четерть века назад, так и не излечив от помрачения разума. Четверо из пяти сестер его тоже были в могиле, а с последней, самой младшей из сводных - Варварой, он был в давней ссоре. Самому Помпею Николаевичу перевалило за семьдесят.

Он прожил длинную жизнь и много успел по службе. Историк и этнограф, он служил в Вильно по ведомству Министерства народного просвещения, был действительным тайным советником и кавалером орденов, и даже председательстовал  в комиссии по достройке храма Христа Спасителя. К нему обращались "Ваше Высокопревосходительство". За своего отца, обойденного званием, он как будто наверстывал упущенное. Впереди было главное дело Помпеевой жизни. К столетнему юбилею он хотел издать собрание сочинений и писем "нашего несчастного брата Константина", чей портрет и теперь висел в предспальне.

 

Существует несколько живописных изображений поэта. Все они несхожи друг с другом, как если бы художники каждый раз изображали другого, а не Батюшкова, человека. Мы никогда не узнаем как поэт выглядел в реальности. Однако до фотографических изображений дожил Помпей. Есть несколько снимков, самый отчетливый из которых запечатлел его в полный рост: со шляпой и перчатками в одной руке, и тростью в другой. По родственному сходству братьев мы можем предположить как выглядел сам Константин Николаевич, если мысленно переоденем Помпея в платье начала века, и уберем голову по тому времени: с начесанными вперед волосами, например. Описывая внешность Батюшкова, современники часто отмечали подвижность его черт. Выражение лица поэта моментально отражало перемену внутреннего состояния. При малом даже для того времени росте оно казалось по-детски обаятельным. Что до Помпея, то на фотографиях мы видим лицо с тонкой, словно поджатой верхней губой, и выдающимся носом. Брови резко очерчены, широкий лоб открыт, общее выражение несколько надменное. При малом росте это производило эффект скорее комический.

 

Батюшкова крестили 8 июля 1887 года, но никакого Константина в святцах на этот и ближайшие дни нет. Крестины Помпея не совпадали с днем святого мученика Помпея тоже. Но посмотрим на отцовские книжные полки. Любимыми книгами Николая Львовича были античные классики: поэты, историки и философы, и он мог запросто назвать сыновей именами великих правителей. Этим он как бы напутствовал своих детей в большое плавание. Помпею, действительно, это плавание удалось осуществить, а старший  Константин считал себя неудачником. Будучи в болезненном рассудке, он требовал себе царских почестей и на вопрос, зачем ему в храм, мог ответить: "Чтобы посмотреть, как молятся мне". Он знал, что его тезку императора Константина Великого объявили богом еще при жизни.

В собрание сочинений, которое задумал к юбилею брата Помпей, он хотел включить не только стихи и письма Константина, но и биографический очерк. Его взялся написать историк литературы Леонид Майков, младщий брат поэта Аполлона Майкова. Однако материала, тщательно собранного Помпеем и отосланного (с пометками и комментариями) Майкову, оказалось так много, что очерк перерос в исследование. В трехтомнике это исследование займет чуть ли не целую книгу. На долгое время текст Майкова станет хрестоматией по истории жизни Батюшкова.  Эта книга и сейчас выходит отдельными изданиями.

Помпей хотел разместить в собрании очерк болезни своего брата. Он заказал его сослуживцу по Вильно, педагогу Николаю Новикову. Однако тот погрузился в дело с таким энтузиазмом, что очерк тоже перерос в трактат. Взяв за основу дневники доктора Дитриха, который пользовал Батюшкова в Германии и России, Новиков чуть ли не впервые в истории литературы попытался увязать болезнь с творчеством; то, как навязчивая идея, например, может обуславливать образный ряд и ход мысли; как творчество превращается в орудие борьбы с раздвоением личности; как оно это раздвоение отражает.

Все эти размышления, иногда слишком прямолинейные, хоть и предвещали эпоху декаданса с его страстью к темной стороне личности, но для Помпея, человека другого времени и понятий, были неприемлемы, особенно в юбилейном трехтомнике. Он отказался от его печатания. Он посчитал подобную связь поэзии и болезни вульгарной. Вместо трехсотстраничного новиковского опуса он решил дать дневниковую заметку доктора.

 

До наших дней сохранился документ, с помощью которого можно было бы восстановить усадьбу Даниловское, какой она была в XVIII веке – восстановить вплоть до чепчиков и чайных ложек. Это опись имущества, составленная дедом поэта. О Льве Андреевиче Батюшкове известно немного. При Елизавете он участвовал в турецком и очаковском походах, воевал в Швеции и Финляндии, а в семидесятых годах недолго побыл предводителем дворянства Устюжско-Железопольского уезда. Судя по письмам сыну Николаю, нрав Льва Андреевича соответствовал слогу ("Ежелиже неисполнит моего повеления, то поеду в скорости сам в Петербург, и когда ево тут найду, то приезд мой будет к ево несчастию").

Этот самый Лев Андреевич, удалясь на покой в Даниловское, зажил помещечьей жизнью. Ее материальная сторона отразилась в описи. Это настоящий памятник быту классической русской усадьбы помещика средней руки. Дед поэта был хозяйственник и сутяга, "приращивающий" земли, и к моменту рождения внука Константина владел 342 душами мужского и 327 женского пола. Опись он выслал сыновьям для раздела имущества, если таковое потребуется. Как истинный помещик, он больше пёкся о будущем, чем о настоящем.

Большая часть вещей из описи сохранялась в доме довольно долгое время, а кое-что и сейчас окружало Помпея. Среди этих предметов Помпей провел  детство, пока не умерла мать, а потом отец. В письмах к старшим сестрам поэт Батюшков называл осиротевшего мальчика "нашим маленьким". Сам он остался без матери примерно в том же, что и Помпей, возрасте. Кроме сводных сестер и брата, и единоутробной сестры Юлии, у Помпея никого не было.

Помпей помнил их первую встречу. К старшему брату он относился с благоговением – но белокурый, совсем небольшого роста человек, поднявшийся навстречу из-за отцовского стола, меньше всего напоминал гусара или егеря. Он был очень похож на отца. Со временем два эти образа, отца и брата, слились в сознании Помпея. Константин был старше на двадцать четыре года и годился Помпею в отцы. Он взял на себя все расходы по воспитанию "маленького". Так и не обзаведясь семьей, Батюшков направил на младших сестер и брата нерастраченную "родительскую" энергию.

 

Дед Батюшковых Лев Андреевич был педантом и это хорошо видно по "статьям" описи. Их семнадцать и каждая посвящена той или иной сфере материальной жизни в Даниловском. Благодаря этому документу мы знаем, что носили Батюшковы-помещики, каким иконам они молились и какие книги читали, на чем готовили и ели, в чем и на чем спали, что запрягали зимой и летом, и чем запрягаемое чинили, и как звали тех, кто чинит, и тех, кто запрягает. Учтено было все до последнего ухвата и "молошника" – мы даже знаем, сколько "водочных кубиков" (самогонных аппаратов) имелось в Даниловском. Описание одних только рюмок занимает в описи полстраницы ("Рюмочка с золотом водочная, одна. С цветами рюмочка, одна. Полированных малых, две.  Толстых с каемочкам водочных, три; да разбито три. Другого манеру с цветами малая водочная одна. Винных рюмок с цветами одиннадцать.  Гладких к столу винных одиннадцать. Для наливки гладких малых двадцать одна. С цветами малых для наливки рюмочек, две. Блюдечек хрустальных для закусок разных шесть; в тем числе склеенное одно"). Иногда описание сопровождается пометкой, которая вдруг на мгновение приводит картинку в движение: "На заячьем меху одеял два, из них Александре Григорьевне отдано одно". Из небытия извлечены даже несуществующие вещи, например, "сорочка галанская", пущенная на галстуки, или шпага, "украденная Омельяном".

[До открытия уральских месторождений, до XVIII века, то есть, именно  из болотной руды вокруг Устюжны добывали железо; Петр I  метал в шведов ядра, которые отливали на городских заводиках; здесь жили гвоздари, котельники, сковородочники, замочники, угольники и т.д. Шпагу, украденную Омельяном, можно было продать кому-нибудь из них, тем более что в Устюжну ходили одним днем. Неизвестно, что стало с Омельяном, когда его поймали, хотя его судьба могла бы много сказать о характере Льва Андреевича. За "предерзостный поступок" он был вправе наказать Омельяна не только плетьми или розгами, но даже  сослать в Сибирь. Эта возможность появилась у поместных дворян с указом правительства императрицы Елизаветы (1760). Принимая ссыльных на казенные земли Сибири, государство получало дармовую рабочую силу. Помещику взамен сосланного давалась рекрутская квитанция, освобождавшая годного к службе крепостного от воинской повинности. Решение о степени вины и форме наказания принимал помещик. С помощью квитанции можно было освободить хорошего работника от армии. Некоторые помещики этим пользовались, ссылая в обмен на белый билет увечных, нетрудоспособных (и ни в чем не виновных) холопов ]

 

Все в порядке было в усадьбе и с книгами. Помимо уставов военных и купеческих, и атласов, и лечебников, и Евангелий, в библиотеке Льва Андреевич имелись сочинения Марка Аврелия, Квинта Курция, басни Эзопа и "Сократово учение", а также "Жильблаз" Лесанжа и оды Ломоносова. Список, хоть и небольшой, и пестрый, но для вологодской глухомани, видимо, выдающийся. Источник любви поэта Батюшкова к античной классике следует искать сначала в домашней библиотеке, а уж потом в пансионе. Чтение и вообще было главным источником самых общих знаний о мире и человеке, особенно в провинции. Какие книги окружали поместного дворянина в усадьбе, таким он и вырастал. Адмирал и академик Шишков, например, воспитывался на Читеях-Минеях и Псалтири, вследствии чего рассматривал судьбу русской литературы сквозь призму церковно-славянского языка и даже создал лингвистическую теорию – ошибочную, разумеется. А Батюшков, стало быть, читал Сократа и Ломоносова.

Были среди вещиц и диковинные, например, турцекие удила и казан, который отец Льва Андреевича, прадед поэта, захватил в Очаковском сражении (1737). Этот казан служил янычарам не только общим котолом, но и чем-то вроде  военно-полевого талисмана. Потерять казан означало полный разгром боевого формирования. А теперь даниловские  нагревали в нем воду в бане для мытья и стирки. Поэт Батюшков видел этот казан, но никакого следа в его стихах он не оставил. Все-таки невозможно по-новому взглянуть на вещи, знакомые с детства.

Некоторые из предметов взяли с собой сестры Варвара и Александра,  отселяясь  от отца, когда он снова женился, в другое имение. Что-то еще раньше пошло в приданое старшей Анне, венчанной здесь же, в Даниловском, с помещиком Абрамом Гревенсом. А многие вещи составили обстановку Даниловского уже в новое время.

Например, вот этот ящик под шкафом, он и раньше напоминал Помпею детский гробик. Среди дворни ходили слухи, что в гробике лежит черная нога, и что по ночам она скрипит по дому половицами. Это был протез Помпеева тестя. В сражении с наполеоновской армией под Кульмом (1813) Николаю Кривцову оторвало ядром ногу и остаток жизни он проходил на голландском протезе. Его дочь Софья, выйдя замуж за Помпея, после смерти отца не пожелала расстаться с протезом, так он оказался в Даниловском. Возможно, в сознании Помпея эта "нога" как-то увязывалась со старшим братом Константином – поэт Батюшков участвовал в той же военной кампании, что и Кривцов, только несколькими месяцами позже, когда коалиция громила Наполеона под Лейпцигом.

Для маленького Помпея война была законченным прошлым, и костыль с протезом, которые хранились за шкафом, были частью этого легендарного прошлого. На этом костыле брат Константин вернулся в Даниловское из другого военного похода. Свою боевую отметину он получил на несколько лет раньше Помпеева тестя: в сражении под Гейльсбергом (1808), когда, наоборот, Наполеон громил коалицию. От ранения Батюшков оправился, но ревматические боли не давали ему покоя весь остаток жизни. В больном рассудке он часто разговаривал со своей ногой и даже писал ей стихи.

Чтение книг создавало в уме образы, мало совместимые с миром провинциальной усадьбы. Взгляд, поднятый от страницы "Метаморфоз" Овидия, блуждал по заснеженному полю и упирался в лес. Вот села на ветку галка и столбик снега упал на сугроб. Вот со двора понесли рогожи. Мелодия чужого языка переплеталась с пением крепостных девок. Рассуждая о батюшковских  "Опытах в стихах и прозе", Пушкин скажет, что у того "слишом явное смешение  древних обычаев мифологичских  с обычаями жителя подмосковной деревни". Этот путь к действительности, начатый в литературе Карамзиным, воспримет Батюшков, а до конца пройдет Пушкин.

     

Могилы Батюшковых-предков находились в дальнем конце парка – там где рельеф идет на подъем и резко обрывается вниз к дороге. И прадед, и дед, и отец Помпея упокоились здесь вокруг небольшой часовни. Двадцать лет назад Помпей планировал перенести сюда из Вологды прах старшего брата и даже добился разрешения властей на перезахоронение. Это было бы данью дворянской традиции, чтобы сыновья лежали рядом с отцами –но всполошилась сводная сестра Варвара. Она была категорически против того, чтобы останки ее брата переместились на глухое сельское кладбище, и даже написала письмо министру внутренних дел Валуеву с просьбой приостановить перезахоронение. Она была оскорблена тем, что Помпей не поставил ее в известность о своих намерениях. Во-вторых, сам поэт завещал похоронить его в Спасо-Прилуцком монастыре Вологды, а в-третьих (и это было главным аргументом), в свое время брат Помпей не принял участия в обустройстве могилы брата и памятника на ней. По мнению Варвары Николаевны, он не имел морального права распоряжаться останками. Да и к кому бы она тогда ходила на кладбище? В Рукописном отделе Российской национальной библиотеки хранится черновик письма, которое по просьбе Помпея написала Варваре его жена Софья (сам он по-чиновничьи устранился). По тону этого "оправдательного письма" видно, насколько холодны стали их отношения. История с перезахоронением расстроила их. Помпей и сейчас, двадцать лет спустя, чувствовал себя уязвленным. Трехтомник брата, который он задумал, мог бы снова возвысить Его Высокопревосходительство. Он не мог предположить, что и часовня, и могилы предков через каких-нибудь полвека без следа сгинут, а строчка поэта Батюшкова ("Минутны странники, мы ходим по гробам") превратится из метафоры в реальность.