Глеб Шульпяков

ЭСРА

ЭСРА

Я снял квартиру на последнем этаже дома, а на первом находилась антикварная лавка. Часть предметов торговец выставил у входа, и даже на лестнице – вещи из обихода полувековой и около того давности, сваленные у стен или висящие на крючках и вешалках, тоже антикварных. А книги он держал в холодильнике, который служил вместо шкафа. Каждый раз, когда я спускался и проходил мимо, я только делал вид, что разглядываю вещи, а сам думал проникнуть в истории, которые они в себе прятали. Я ощущал невинность и упрямство, с какими эти вещи хранили и свое время, и свои истории – портфели с вытертыми до темного блеска кожаными ручками и мутные аптечные склянки из-под хины и карболки; кассовый аппарат, ощерившийся клавишами, и подставки для яиц со сколотой эмалью; очечники и сифоны, граммофонные трубы и выцветшие до цвета времени абажуры; разной длинны и проржавленности клюшки для гольфа; саквояж для пикника с уложенными чьей-то, уже несуществующей, рукой ножами и тарелками; сами ножи с вензелями утраченных родословных, и чучело утки; зиккураты из чемоданов всех мастей и фасонов, как будто к нашему дому причалил пароход с эмигрантами; линотип и гипсовая голова Ататюрка с носом без ноздрей; штурвал катера и корабельный компас; софиты со съемочной площадки, освещавшие цены из фильмов, которые пылились на старых видеокассетах; зубоврачебное кресло с кожаными, цвета глубокого загара, подлокотниками; ключи от замков, запиравших исчезнувшие двери в несуществующих комнатах; сложенные одна в одну рамы, рамищи и рамки, некоторые с подписями картин, впрочем, отсутствующих; будильники, будившие тех, кого уже не добудишься, тусклые кубки чемпионов команд, вышедших в тираж и сгинувших, термосы в рваной соломенной оплетке – и пара детских коньков со сморщенными, как старческая кожа, шнурками.

За те, выхваченные из жизни недели и месяцы, которые я провел в этом городе – и которые давно уже сложились в свое время – Стамбул въелся в меня как въедается гарь или пыль в мрамор дворцов и мечетей. А, может быть, это моя память распылилась и облепила его поверхность. Исхоженный и насмотренный, забытый и снова всплывший на поверхности памяти – я все меньше замечал его таким, какой он был, поскольку во мне давно сложился другой, лишь отчасти совпадающий с реальным, а часто не совпадающий вовсе. Снова и снова погружаясь в бездонные щели улиц или поднимаясь на продувные, утыканные кипарисами и минаретами холмы, я не погружался и не поднимался, а шел по границе, разделявшей города настоящий и вымышленный, сложенный из моих воспоминаний и книг, прочитанных – и тех, в которые мне только предстояло погрузиться. Эти образы переплелись настолько, что со временем я уже не мог сказать с точностью, что случилось в реальности, а что плод моего воображения; где кончается настоящий, а где мой собственный город. Единственным оправданием служило разве то, что сами жители давно существовали на два дома, в прошлом или будущем, наяву или во сне, в кино или книге, но только отчасти здесь и сейчас.

То, что примиряло меня с невозможностью примирить эти города, заключалось в образе. К нему, словно это магнит, притягивались мои воспоминания. Разные, они менялись от времени, но образ оставался прежним, и он был женским. Этот образ возник, когда я первый раз приехал сюда. Как и многому в моей жизни, причиной стала книга. Прочитав ее, я понял, что внутри одного города, в котором живет и пишет знаменитый писатель, спрятан другой, где живут не только его персонажи, но и персонажи истории города. Он был скрыт от посторонних глаз и полон восточных тайн и очарования прошлого – этот город. Однако автор тайно в него наведывался, если не подолгу жил, и мне, постояльцу северного города, где по полгода темно и холодно от снега, тоже захотелось побродить  по его серым улицам, и не между строк, а наяву. Но то, каким  он открылся мне, когда я приехал, было совсем не тем, на что я рассчитывал. Шумный и душный, полу-европейский и полу-азиатский, меня окружал огромный, рассыпанный по холмам, город. Он жил призывами на молитву, базаром, туристами и бесконечным спором о том, следует ли женщине покрывать голову платком или нет, не следует. Время от времени его встряхивали экономические кризисы, мало, впрочем, менявшие нищенскую жизнь обитателей, а также футбольные чемпионаты, забастовки и террористические акты религиозных фанатиков, призывавших к насильственному решению вопросов веры. Никакой мистики, тайн или секретов, ничего похожего на внутренний город, о котором рассказывала книга, не было. Долгие призывы муэдзинов, скрежещущие из громкоговорителей, только усугубляли разочарование. И я, отчаявшись, решил сделать то, что сделал бы любой – я решил разыскать автора книги, из-за которой я приехал. Что-то же  из того, что он написал об этом городе, должно быть реальным?

Тогда я не мог представить, почему прославленный писатель скрывается от читателей в собственном городе, хотя теперь знаю точно, ведь его читатели тоже владели тайной своего города, и не могли простить, что он открыл ее всему миру, заработал и не поделился. Последнее возмущало их в особенности. Чтобы отыскать писателя-невидимку, мне пришлось устроить собственное расследование. Подобно герою его книг, я стал участником целой комбинации, встречаясь с людьми, которые могли помочь связаться с теми, кто в свою очередь знал тех, кто помог бы мне найти того… Когда по цепочке это уравнение сложилось, на руках у меня оказался номер, по которому я отправил факс с предложением о встрече – и тут же, в течении получаса, получил подтверждение в виде ответного факса на гостиничный номер, а также номер телефона, по которому звонкий мужской голос на  прекрасном английском объяснил, как отыскать его.

…Узкая улица поднимается на холм. Я иду по блестящим от солнца булыжникам. Вот сгоревшая усадьба, он говорил о ней. Деревянные дома c балконами, где сушатся простыни. Стена, щель. Действительно, лестница. А дальше провал в памяти. В смежных ее комнатах поднимается кипарис и натянут матерчатый тент. В пятнах солнца, он висит над двориком. Когда набегает ветер, тент плавно вздымается, а кипарис вздрагивает. Неподвижность арок. В кельях полумрак. Пусты они или там кто-то есть? Стол, приборы для чая. За столом человек средних лет: пиджак, вельветовые штаны. В руке стаканчик, читает газету. Откладывает газету, встает и здоровается. Я вижу закатанный рукав и волосатое запястье, но лицо? Кроме усиков над пухлой губой, и тонкой золотой оправы – память ничего разобрать не может. Реального писателя давно вытеснили его портеры.

Он подробно отвечает на вопросы, он вообще мастер слова; многие мысли он произносит не первый раз, настолько точно они сформулированы. Слушая, я забываю, зачем пришел, ведь рассказ интересен и без этого. Во время нашего разговора я вообще больше  обращаю внимание на другой голос. Вслед за моими и его словами под тентом звучит негромкий женский голос. Эта девушка – переводчица. Она переводит мой английский на турецкий и обратно, когда английского языка писателю не хватает. Тем более, что многие вещи, о которых он говорит, на английском языке не существуют. Например, хюзюн – меланхолия, как постепенно отравляет она душу горожанина, и что только слово, книга способны задержать ее ядовитое проникновение. Или когда он говорит о том чувстве, которое соткано из величия прошлого, страха перед будущем и ничтожности настоящего. Это ощущение хорошо знакомо здешним жителям. О невидимом городе, сотканном из наших размышлений об этом величии, страхе и ничтожности, и снова о величии. Как называют свой город жители, когда хотят похвастаться или когда сокрушаются о нем. И о том, что никто не знает, как попасть в этот город, потому что он сам выбирает, когда и как, а главное, кем ему завладеть, когда и как открыть дорогу в свои чертоги и что сделать с тобой там…

Стоп, дайте мне новый кадр. Покажите солнце, как оно подсвечивает пух на щеке. Как тени вылепили плоский широкий подбородок. Жилку под черным завитком волос. Портретных рамок несколько, но это один образ – женщины из мира, проникнуть в сердце которого кажется так же невозможно, как и в сердце этой женщины. Но я все равно представляю нас вместе, тем более, что ее локоть находится в миллиметре от моей ладони. К тому она переводит твою речь, говорю я – твои слова. Повторяет то, что думаешь ты. Она тень, ты господин. Так мне представляется, а может быть это все выдумки памяти или следствие жары, ведь на улице душно, стоит полдень.

Чем дальше заходят наши разговоры с писателем, тем меньше я его слушаю. Мои фантазии все сладостнее. Они захватывают тем глубже, чем надменнее выражение ее красивого, спокойного, по-восточному непроницаемого лица. Она делает вид, что ничего не замечает. Словно выгородила в пространстве стеклянный кокон и поместила туда – и меня, и мое отчаяние, и мои фантазии, чтобы они не проникли в нее. Она не смотрит на меня даже тогда, когда говорит со мной, и это разрывает сердце.  Тут снова стоп-кадр. Вы оказали мне неоценимую услугу, говорю я, когда наша беседа заканчивается. Позвольте отблагодарить вас. Почему бы нам не сходить куда-нибудь вечером? Сплавать на корабле или погулять в парке Тюльпанов? Посидеть в кафе? Я приглашаю вас. Мне было бы интересно пообщаться с вами побольше, если только у вас есть время. Когда я сказал это, она посмотрела с высокомерием, в глубине которого читалось другое чувство – любопытство. Не помню, куда исчез писатель, но исчез он вовремя. Когда мы прощаемся, я нарочно мешкаю на лестнице. Она пропускает меня, не сказав ни слова. В полумраке, когда мое отчаяние переходит в тоскливую пустоту, я оборачиваюсь. Я изображаю улыбку и киваю на прощанье, и тут она неожиданно говорит: я согласна.

Не помню как я провел день, я думал только о том, почему она согласилась и как мы проведем вечер. Нет, мне не нужно заходить за ней. Она зайдет в отель сама. Да, где-то в семь вечера. Ждите, сказала она.

В шесть тридцать я вышел из душа. Стоя перед окном, вытерся. Без двадцати семь оделся и посмотрел в зеркало. Задернул занавески и выключил телевизор. Без четверти открыл дверь и вышел в коридор. Когда я закрыл номер, за окном оглушительно щелкнуло (словно об асфальт железным полозом ударили). Когда звуки вернулись ко мне, я услышал звон стекла и чей-то истошный крик; стук каблуков по брусчатке. Потом все стихло. В небе по-прежнему победно плескались красные флаги, пикировали над Золотым Рогом чайки. Но боже мой, какой зловещей была эта тишина.

Я сбежал вниз – в фойе крики, стоны, плач. Сквозь толпу вносят окровавленные тела, кладут на сорванные шторы. Я пробираюсь к выходу. Оцепление, никого не выпускают. В небе черный клубок дыма. Хрустя битым стеклом, разворачивается «скорая», они выгружают на асфальт пустые носилки. Я смотрю, не в силах отвести взгляда, а ленты оцепления с бешеным равнодушием крутятся от ветра. Я слышу чей-то голос, это говорит военный. Взрыв у Английского посольства, говорит он, пожалуйста, вернитесь в номер.

Оцепление сняли ночью, но никаких сведений о жертвах все не было, да и что я мог узнать, ведь ничего, кроме ее имени, мне было неизвестно. Всматриваясь в изуродованные лица на экране телевизора, я представлял ее среди погибших и понимал, что, если так, виноват в этом ты, и это чувство вины убивало меня. Кое-как дождавшись утра, я бросился в Старый город, но сколько не искал узкую улицу с кипарисом и стеной из плинфы, так и не нашел: ни медресе, ни девушки, как будто город нарочно их от меня спрятал. Я был в отчаянии и позвонил писателю. Я решил, что могу открыть ему нашу тайну. Но писатель к телефону не  подходил. Пришла ли она, как обещала? Вовремя или позже? Жива? Тогда почему не дает о себе знать, почему не ищет меня, ведь я должен был ждать ее у входа и тоже мог погибнуть?

Через несколько дней, раздавленный и изнуренный, я улетел домой. Прошла неделя и страшные подозрения отодвинулись и расплылись в памяти, а боль и отчаяние стихли. Это случилось само по себе, и всё, что мне оставалось, это удивляться времени, которое вылечило меня так быстро. Значит, твои чувства были не настоящими, решил я. Это было наваждение. И я запретил себе даже вспоминать об этом. Тут судьба в чистом виде, сказал я себе - никто не виновен. Хорошо, что сам благополучно унес ноги.

Да, всё вернулось на свои места, жизнь пошла привычным ходом. Всё, кроме одной вещи – книги, которую я по-прежнему хотел написать об этом городе. Образ девушки, в чью жизнь я невольно вмешался, словно повис между строк этой, еще ненаписанной книги. Судьба образа требовала завершения, развязки – раз уж в реальной жизни ее не случилось. И я понял,  что этим завершением будет любовная линия. К истории великого архитектора и его мечетей, к истории поиска невидимого восточного города прибавилась другая  история, и это была история мимолетной любви, которая самым неожиданным образом связала всю книгу в единое целое. Более того, она стала едва ли не главной ее темой. Пусть хотя бы в книге все получится, решил я. Пусть она войдет в отель не в момент катастрофы, а за несколько минут до нее. Сделай так, чтобы они шли по коридору, она от лифта, а он из комнаты, когда раздался взрыв на улице. Оцепление не снимали до утра – значит, она осталась, она не могла уйти. Пусть страх и страсть, и отчаяние двух случайно выживших, а теперь запертых людей толкнут в объятия друг друга. Эта желанная, но не случившаяся ночь – пусть она произойдет на горячих и влажных от пота гостиничных простынях, и пусть они белеют в книге, а не в реальности.

Так я и сделал. Так страница за страницей на свет появилась моя первая книга, которая только задумывалась как историческая, а вышла любовной. Через год она была опубликована, тогда же неожиданно дал о себе знать мой писатель. Вовремя исчезнувший тогда из медресе, он снова появился в моей жизни, но уже по собственной воле – и снова в нужное время. Каким-то образом к нему попала моя книга и он, ныне возглавивший некий городской Фонд, решил, чтобы ее прочитали в его родном городе. Нашелся и переводчик, а затем и издатель. Чтобы подкрепить нашу договоренность, решено было встретиться, и Фонд, выступивший в поддержку издания, поддержал и мою поездку. Так я снова очутился в этом городе.

Я поселился в другом районе – подальше от той части, где произошло то, что произошло. Теперь, когда книга жила своей жизнью, мне не хотелось даже думать о том жутком и странном вечере, тем более, что он, и я это с изумлением понял, не был еще завершен, закончен. Но что с того? Книга оказалась сильнее. Ночь смерти превратилась в ночь любви и вытеснила смерть в область невероятного. Меня это забавляло, я даже был город этим. Тем более, что в этот раз город неожиданно открылся мне именно той стороной, которую я, сам того не зная, мечтал увидеть. Я приехал в то редкое зимнее время, когда идет снег и город словно замирает под его мокрыми, похожими на овечью шерсть, хлопьями. Улицы и лавки, рестораны и базары в такие дни пустуют. Аэропорты закрыты. Транспорт, парализованный снегопадом, не ходит. Утаптывая снежную кашу, идешь по опустевшему, притихшему лабиринту. Ты не чувствуешь ног и забыл о времени, поскольку то, о чем ты перестал мечтать, словно в насмешку или в награду – явилось. Невидимый, тайный город оказался спрятанным в реальном городе как матрешка в оболочке. Снег, облепивший его купола и минареты, ворота и надгробия, шпили и пальмы, словно вылепил город по-новому. Исчезли грязь и сор, трещины и ямы, пыль и скрежет, суета и шум. Исчезли даже холмы Азии. Она была выткана белизной, эта тишина. Город, каким его много веков назад видели великие султаны, и каким их видения  воплотили великие архитекторы, придвинулся вплотную. На несколько часов, пока шел снег, я очутился в нем. От земли до неба его покрывал белый узор, который существовал  всегда, но только снег позволил увидеть его таким, каким его задумали лучшие резчики и каменотесы.

Чтобы не спугнуть эти сны, я шел не разбирая дороги, а только поворачивая голову – пока ноги не вынесли меня в знакомый переулок. Он? Нет? Снег беззвучно падал, а кипарис, обсыпанный пудрой, все так же взмывал в небо. Он побелел, и купола медресе, похожие на крышечки от чернильницы, побелели тоже; и лестница между домами, и дверь, откуда я вышел три года назад и куда так и не смог вернуться – все завалил снег и я шел сквозь него к этому прежнему городу, как сквозь время, отделявшее меня от той двери. 

Я спустился по заснеженной лестнице. Постучал, прислушался. Серые доски дверей холодили ухо. Ни звука, ни движения, только колотилось в доски, как сумасшедшее, сердце. Минута, другая – я стоял, привалившись спиной к стене, еле сдерживая дыхание. А потом очнулся. Ну что ж, снова не судьба – с усмешкой сказал я себе. Даже следов нет, видишь? Не суждено, стало быть, узнать тебе, что с ней случилось. Да и зачем? Книга-то закончена. И я, отряхнув снег, а вместе с ним и мое наваждение, поставил ногу на ступеньку, чтобы идти обратно. И этот момент услышал голос. Наверху глухо стукнула ставня, меня окликнули. Это был мужской голос. Человек в окне, он жестами звал меня. И я, не понимая чужого языка, повиновался.

Это была обычная лавка ковров. Я кое-как объяснился с продавцом, то есть сказал правду: что ищу ту, что здесь когда-то работала, переводчицу Эсру, которая помогла мне с книгой и теперь, когда книга вышла, мне хотелось поблагодарить ее. Я сказал это так, как если бы ничего не знал о случившемся, если бы что-то и в  самом деле случилось. Притворился случайным знакомым, каким и был, по правде сказать. А продавец молча слушал. В эти секунды, когда я говорил, а сам смотрел на его непроницаемое лицо, время остановилось. Я ждал приговора и молодой человек, невольно ставший моим судьей, да и палачом тоже, охотно закивал, когда я закончил. Пять минут! сказал он, она вышла пообедать и вернется через пять минут, господин может подождать здесь, я принесу чай, вы будете моим гостем. Садитесь, из этого окна хорошо видно, когда она вернется.

Я опустился на лавку. В этот момент, когда я понял, что она жива, с меня словно освободили от груза – а я и не знал, что носил его. Одна часть меня ликовала. Она жива! А другой делался все угрюмее. Жива? Прекрасно. Но что ты здесь делаешь? Теперь, когда все выяснилось – что скажешь той, которая твоей судьбой не поинтересовалась? Что почувствуешь, когда поймешь, что она о тебе даже не вспомнила? Хотя могла бы это сделать? Ведь ты тоже мог в тот вечер погибнуть?

Я посмотрел в окно. Там, внизу, снег уже стер мои следы и улица снова лежала девственно белой. Такой снег, господин, ах, какой снег, вздохнул продавец. Мы снова помолчали. Шло время, чай остывал, она не возвращалась. Да ведь ты опаздываешь, спохватился я. Словно подслушав мои мысли, продавец тихо вышел. Он вернулся с карандашом и бумагой. Передам записку, показал он знаками – пусть господин напишет. Делать нечего, следовало доиграть роль. Подышав на пальцы, я принялся писать. Несколько строчек буквально вылетели из-под грифеля, но когда я перечитал их, не поверил. Это было письмо возлюбленной женщине, с которой я провел ночь. Той, которая просила не открывать занавески. И которая в дверях от смущения даже не поцеловала на прощание. 

Скомкав бумагу, я бросил письмо несуществующей  женщине в печку. Что было передать этой? Ведь даже книгу, которая лежала в кармане, она прочитать не сможет. Нет, никакого письма не будет, подумав, сказал я. Простите за беспокойство. На словах ничего передавать не надо тоже. Хотя… (тут во мне проснулся некто мстительный) – скажите, что заходил русский писатель. Да, так и скажите. А больше ничего говорить не надо.

Когда я вышел на улицу, с побелевшего неба, крутясь и вращаясь, падал снег. Он стирал не только мои следы, но и границу между землей и небом. Глядя на его пелену, я постепенно уверился, что не существовало ни нашей встречи, ни нашей невстречи. И если бы книга не оттягивала карман, я мог бы представить, что никогда не писал ее тоже.

С тех прошло еще два года. За это время переводчик перевел книгу, а издатель выпустил, то есть всё вышло так, как мы планировали с писателем, когда встретились во время снегопада у него дома на тайной квартире, где он тщательнее прежнего скрывался от своих читателей. Книга вышла в год, когда город был объявлен культурной столицей Европы, повсюду начинались книжные и театральные мероприятия и мой издатель решил тоже отметить книгу, устроить мне встречу с читателями. И вот я снова приехал в этот город.

Мой вечер в книжном магазине подходил к концу, а я все смотрел поверх голов. Но нет, она не пришла. Она не пришла, хотя я просил издателя пригласить переводчицу Эсру в числе прочих. Теперь, когда моя книга вышла на ее языке, я торжествовал – мне не терпелось, чтобы она прочитала ее, а, прочитав, пожалела, что обманула меня. Но ее снова не было. Почему на не пришла? Прочитала книгу и разгневалась на нежную ночь любви, которую я приписал ей – и которой на самом деле не было? Ведь турецкая женщина способна на эт? А может быть издатель попросту не нашел ее, потому что она давно не работает там, в медресе? Вышла замуж, например, и переехала в другой город? Так или иначе, чтобы избавиться от этих мыслей, я решил поставить точку. В конце концов, что предосудительного в том, чтобы зайти в медресе и самому подарить книгу. Как бы ни сложилась ее жизнь, я нисколько не скомпрометирую ее, а то, что без нее судьба книги сложилась бы по-другому, если бы вообще сложилась, это уж точно. Обида и нежность, торжество и благодарность – чувства мои по-восточному смешались и я жалел, что не знаю здешнего языка, чтобы поточнее выразить их. А еще меня подталкивало любопытство: как она отнесется к тому, что мой герой сделал с ней в книге. 

Через десять минут, стуча по булыжнику покрышками, машина такси взобралась на холм и остановилась. Я расплатился и вышел – и не узнал того, что увидел. На месте сгоревшей усадьбы поднимался забор, там начиналась стройка. Тихие домики,  еще недавно доживавшие свой век под розовыми простынями, были перестроены или исчезли за рекламными щитами. Только стена с лестницей и кипарис остались прежними.

Да, внутри почти ничего не изменилось. Те же арки, над головой тот же тент. Теперь медресе, где когда-то мой писатель назначал конспиративные встречи, превратилось в культурный центр – и молодой человек из-за стойки кафе уже угодливо наклонил в мою сторону голову.

Когда он принес чай, я из вежливости поинтересовался, что здесь теперь. И тот охотно рассказал мне историю, которую я и без него понял. Да, раньше здесь были архитектурные мастерские, подтвердил он. А теперь культурный центр. Занятия, выставки. Господин даже может приобрести керамику и бусы, которые изготавливают наши ученики. Также мы издаем книги, поклонился он. 

Все это очень хорошо, ответил я. Поздравляю вас. А можно ли мне видеть Эсру? Переводчицу, которая когда-то работала здесь? Работает ли она здесь по-прежнему? спросил я. Дело в том, что когда-то она очень помогла с книгой и мне хотелось бы отблагодарить ее. Вот она, эта книга – я показал сверток.

Эсра-ханум? почтительно откликнулся молодой человек. Конечно! Она директор нашего центра. Как представить господина?

Он ушел, а я уткнулся в газету. Страницы, заполненные чужим шрифтом, дрожали. Через минуту меня окликнули. Голос сразу отозвался во мне, хотя я думал, что не смогу его вспомнить. Я поднялся навстречу и отложил газету. Она почти не изменилась, разве немного располнела. Лицо, которое я столько раз представлял себе (и никогда не мог представить полностью), стало округлее. А может быть это платок, под который она собрала волосы, делал его таким. А взгляд остался прежним. Тревожный и строгий взгляд вишневых глаз. Взгляд, по которому ни тогда, ни теперь было невозможно понять, о чем она думает.

Я напомнил ей нашу встречу. Ее глаза сузились и что-то мелькнуло в них, злое и беспомощное. Потом черты лица смягчились. Чувствуя, что ее глаза могут выдать ее, она опустила их. Да, да – вежливо ответила. Конечно, я помню. Поздравляю вас.

Она взяла книгу и я заметил на ее пальце обручальное кольцо. Спасибо, ответила она, обязательно прочитаю. Теперь, когда нас объявили культурной столицей Европы, наш культурный центр... в этом знаменательном году… нам чрезвычайно важно… между нашими народами…

Она говорила как школьница, которая отвечает хорошо выученный урок. А я чувствовал вкус ее губ. Какими податливыми они были в тот вечер, когда, напуганная тем, что случилось, она прижималась ко мне. Она говорила о развитии и межкультурных связях, словно хотела заговорить страх и страсть той ночи. Такими были ее глаза, когда она, полураздетая, поднимала тяжелые веки, а я целовал их, чтобы она закрыла глаза, которые сводили с ума еще больше теперь, когда она стала моей.

Мне хотелось бы подписать книгу, очнувшись, сказал я. Можно? Да, конечно. Вам обязательно надо это сделать. Только одна просьба, сказал она – подпишите не мне, а нашему культурному центру. Для нас это важно. Хорошо?

Книга подписана и ложится на столик. Эстер! зовет она, и девушка-секретарь уносит книгу в келью. Эсра протягивает руку и я пожимаю сухую маленькую ладонь. Мы прощаемся. На секунду в ее глазах мелькает досада, и это досада на  упущенную возможность, на неиспытанное чувство. Но жизнь, множество историй в которой остаются непрожитыми, берет свое, она уходит. Когда я выхожу на лестницу и оглядываюсь… Нет, она исчезла.

В городе пасмурно, а по спине катится пот. Душный воздух облепил лицо, страшно даже прикоснуться к нему, кажется, что оно исчезнет вместе с испариной. Поскорее домой, в номер, говорю я себе. Сорвать одежду с липкой кожи, залезть в холодный душ. Смыть пыль и пот, а заодно и город с его призраками, а потом лечь спать, уснуть мертвецким сном, чтобы назавтра уехать отсюда и больше никогда не возвращаться. Но вместо этого я сажусь в кафе и заказываю кофе. Закуриваю. Откуда? спрашиваю я себя, вспоминая ту нашу ночь. Откуда в тот вечер в номере взялась эта клубника?  

…Этот дом сразу понравился мне, он был узкий и высокий, и нависал над переулком как старый шкаф. Изнутри его пронизывала, как шампур, винтовая лестница. Я снял для нас квартиру на последнем этаже, а на первом находился магазин старьевщика и антикварная лавка. Часть вещей, не помещавшихся в лавке, он выставил у дверей, а часть вообще на лестнице. Старые вещи, сваленные у стен или висящие на крючках. Стопки кожаных портфелей, аптечные склянки, клюшки для гольфа, рамки, кассовый аппарат, подставки для яиц со сколотой эмалью и много чего еще, через что нам приходилось перешагивать, выходя по утрам на улицу. Я хотел купить тебе подарок и машинально примеривался к этим вещам, но так и не нашел того, что мне захотелось купить. Старые вещи вообще не очень хороший подарок для любимой женщины. Их покупаешь для себя и по причине, которая чаще всего неведома. Но даже этой причины я не мог найти в себе.

Это был экспромт, мы с женой просто оставили ребенка с бабушкой и уехали, удрали ото всех, как делали когда-то в первые годы. Скрылись в городе, который, она знала, я любил когда-то. И вот неделя подошла к концу, наступило последнее утро. Я просыпался, засыпал снова, а когда просыпался окончательно – когда муэдзины зазывали на дневную молитву – жены рядом не было.

Наше кафе находилось напротив лавки. Несколько секунд я любовался, как, рассеянно улыбаясь самой себе, красивая женщина курит за уличным столиком, и улыбался тоже, ведь этой женщиной была моя жена. Напряженные взгляды плохо выбритых мужчин провожали меня, когда я входил, наклонялся и целовал ее. Еще в первый день я признался, что за десять лет моего отсутствия город изменился. Улицы приобрели европейский лоск, звучала иностранная речь. Дома, чье печальное очарование заключалось в запущенности, были отреставрированы или обновлены настолько, что я перестал узнавать их. Сердце щемило, что заросшие сады и тесные переулки, в которых эркеры почти касаются друг друга, словно приветствуя в низком  поклоне, и заброшенные кладбища, оставленные в запустении на откуп бродягам и кошкам – расчистили, вымостили и утыкали урнами и фонарями. Новое время не пощадило даже руины стены Феодосия, ее достроили и перекрасили, что приводило меня в меланхолическую ярость, ведь ничего ценнее руин нет, это время, которое можно потрогать. 

Я благодарил судьбу, что застал прежний город, и все больше понимал писателя. Его время прошло и только муэдзины, казалось мне, оплакивают его исчезновение. В городе, который окружал меня, я забыл и себя прежнего. То отчаяние, например, которое подтолкнуло меня пригласить Эсру на свидание, и ту надежду, с какой ждал нашу встречу. Перечитывая любовные сцены в собственной книге, я уже не мог ощутить  сладострастия, дававшее силы сочинять их. Но мне это нравилось, ведь это было хорошо, раз ты счастлив с женой. Кто бы мог подумать, что именно она вернет меня в этот город. Так и случилось. Ты рассказывал о нем там самозабвенно, что мне захотелось там побывать, призналась она. Я хочу увидеть и понять этот город, потому что это означает понять, каким ты был в прошлой жизни, когда мы еще не знали друг друга. А еще она хотела увидеть Эсру. Зачем я согласился отправиться в прошлое? А почему бы нет? Если история с этой девушкой «отпустила» тебя окончательно, нет причины отказать любимой женщине. Вдруг будет продолжение? – Пошутила она. – Или  ты до сих пор… – Нет, нет… – перебил я. – Это просто невроз. Когда сам создаешь зависимость, а потом живешь в ней. Все писатели так делают; любой из них когтит реальность как хищник. – Мне нравится твое настроение, – согласилась она. – Чувствую, скоро ты сядешь за новую работу.  – Я и сам почему-то верю в это место, – ответил я. – Поехали?

Переулок, куда мы приехали, так изменился, что я с трудом узнал его. На месте усадьбы высилась стеклянная башня, а деревянные домики превратились в гостиницы. Не буду описывать медресе, в нем, по счастью, все осталось как раньше. Мы сели за столик, я заказал чай. Не дождавшись, жена отправилась по кельям, которые теперь превратились в лавки – выбрать что-нибудь в подарок, чашки или блюдо. – Ну что? – спросила она, вернувшись.  – Она здесь? – Я еще раз оглядел медресе. Официантка… девушка в книжной лавке… Художница… Нет, – уверенно ответил я. – Все-таки десять лет прошло. – А эта, смотри? – вдруг показала она. – Так и ест тебя взглядом. Действительно, под сводами галереи стояла женщина, похожая на Эсру. – Не знаю, не уверен, – прошептал я. – Сходи, – предложила она. – Вот, оплати вещи.

Я обернулся – жена сделала подбадривающий знак – а когда вошел в келью, увидел ее. Не поднимая лица, протянул вещи и деньги. Эсра принялась молча упаковывать чашки. Вечер с писателем и ночь любви, и письмо, которое я написал – все вдруг ожило и предстало в памяти таким, каким было. – Это ты? – Прошептал я. – Почему ты молчишь, Эсра? Ты меня не помнишь? Мы стояли так близко, что ничего не стоило поцеловать ее. – Меня зовут Эстер, – ответила девушка. – Эсра-ханум в отпуске. Она будет через неделю. Что передать ей?