Глеб Шульпяков

ДОМ КНИГИ

ДОМ КНИГИ

Это место я вижу почти каждый день, мы ходим здесь по дороге из школы, когда я забираю сына. Самый обычный треугольник асфальта; пустое, продувное пространство. Никто не задерживается здесь, а бежит в переход или на остановку. Никто больше не назначает свидание, не прячется от дождя. Не ждет очереди позвонить. Мира, где все это было, больше нет, он исчез вместе с телефонными будками. Только сквозняк прежний и яростно крутит мусор.

Первый книжный развал появился на этом месте в начале 90-х, лавка букиниста, от которой он работал, находилась рядом в Калашном. Мой университетский товарищ устроился сюда по случаю, а потом заманил и меня. Я согласился, ведь все прекрасно сходилось, когда-то, когда империя рухнула, имажинисты вышли торговать книгами на Никитскую, а философы открыли лавку в Леонтьевском, и вот теперь вышли мы, студенты и читатели этих философов и поэтов – когда рухнула империя следующая. Книги в эпоху перемен, повторяющийся сюжет. Ну и зароботок, конечно.

Место под этим навесом – почтамта на углу Калининского (а теперь Нового Арбата) – среди лоточников считалось самым прибыльным. Тут было главное, людской поток, трафик. Боровицкая, где торговали мы, хоть и под каштанами, и под Ленинкой, и с видом на Кремль, не шла с Калининским ни в какое сравнение. Мы мечтали взять в аренду этот угол. Торговать в очередь с другими лоточниками. Дело было за малым, за суммой, и вскоре мы ее собрали.

Книги на развале продавались разные, букинистические и новые, переиздания философии, психологии, истории, поэзии. Альбомы по искусству, словари. Собрания сочинений. Все то, что до этого было дефицитом или запрещалось. Как я уже сказал, мы работали от лавки. В ней заправляли двое, одного «букиниста», длинного и тощего, звали Карл Карлыч, он был молчун и курильщик со впалыми серыми щеками. А второй, пухлый и невысокий, заросший по губы кучерявой черной бородой, представился Мишей. В отличие от насупленного Карлыча, Миша любил балагурить, со своей бородой он смахивал на Маркса, имя «Карл» ему подходило больше. А Карл пил за конторкой коньяк и молчал, наблюдая сквозь дымок своей трубки, как мы поднимаем из подвала коробки.

Это были коробки из-под бананов, все наши книги пахли бананами. Сорок-пятьдесят коробок. Из подвала в машину, из машины на асфальт. Утром. Разгрузить и разложить. Люди начинали подходить, когда книги еще лежали в коробках. На развалах подобного рода вообще образовывался свой круг общения, многих мы знали по именам, не говоря об известных личностях, актерах или политиках, которые наведывались за книгами. Люди не только покупали, они предлагали сами, особенно пожилые, интеллигентного вида – в старых светлых плащах. Они привозили книги в тележках, тогда лавка в схеме не участвовала, мы выкупали книги с рук на руки. Книга цинично выставлялась на продажу вдвое дороже, но тех, кому не хватало на хлеб сегодня, это устраивало, с нами не надо было ждать комиссии. Сколько денег уходило в лавку? Сколько оседало в карманах? Никакой отчетности не существовало, все делалось «на глаз», тогдашние деньги-фантики измерялись «горстями», то есть – сколько пальцы могли ухватить из ящика. А другая часть шла на милицию и чеченский рэкет.

Его звали Руслан, он влезал на белом «мерседесе» прямо на тротуар, где стояли столы с книгами, и угрюмо скалился из машины. Мой напарник относил ему деньги. Когда он поцапался с дагестанцами и его застрелили – тут же неподалеку в «Жигулях» – к нам повадились два других вертлявых кавказца. И тот, и эти приходили раз в неделю, а менты обдирали без расписания. А еще часть денег пропивалась без всякого учета. Вермут, пиво, мадера, кубинский ром – нас устраивало все, что продавали у «Художественного». После «сухих» времен алкогольное море никак не хотело входить в берега.

Наш книжный развал был частью системы, существовавшей у Дома Книги. Нелегальной, разумеется. Среди «жучков», отирающихся вокруг него – бомжеватого вида, без возраста и с одинаково плохими зубами – имелась своя иерархия. Верховодил среди них Коля из Королева, бородатый детина с лицом каэспэшника. Раньше он работал в КБ, а когда наука рухнула, перешел на книги. Специализировался Коля на редких словарях. Англо-русский по химии или арабско-русский по нефтедобыче, испанский математический – не переиздавались с 70-х, а в девяностых, когда мир открылся, вдруг многим понадобились. «Жучки» сплетничали, что словари казенные и Коля на пару с королёвским библиотекарем просто распродает фонды. Скорее всего так оно и было, хотя никаких библиотечных отметин на книгах не было.

Шурик из Отрадного работал с томами из собраний сочинений, которые добывал по окраинным букинистам – филиалам центральных, куда не забредали скупщики. Книги он возил в клетчатой пенсионерской тележке. Ухоженный и откормленный малый, он отличался от большинства книжных скупщиков, больше похожих на бродяг или нищих. Раньше он играл в оркестре на флейте, его жена работла в кооперативном кафе. Поскольку из собраний пропадали как правило одни и те же томики – с «Грозой» или «Анной Карениной», или чеховскими пьесами – работа у Шурика была довольно однообразной.

Третий тип по кличке Крысёныш, занимался «Литпамятниками». Он мог достать самую редкую книгу из этой серии, «Тараса Бульбу», например. Этот мифический «Бульба» фигурировал в разговорах довольно часто, те, кто хоть раз держал эту книгу в руках, считались счастливчиками, что объяснялось просто, ведь этот «Бульба», выпущенный в пятидесятых к юбилею писателя, остался нераспродан и пошел под нож. А Крысёныш брался найти даже суперобложку (все «Литпамятники» первоначально имели суперобложку). Не все суперобложки ценилась одинаково; например, «памятник» Фолкнера почти всегда шел «одетым», а достать «супер» под Пополь Вуха считалось невозможным, поскольку к нему «супер» печатался подарочным тиражом только для членов Академии.

Альбомами по искусству заведовал Мордатый – книжник, работавший на ступеньках у Дома Книги. Мордатого недолюбливали – курируя мелких альбомщиков, он нещадно обдирал их. Как ни странно, альбомы по искусству в то время оставались востребованными и стоили денег. Бывшие дефицитом при совке, они и тогда уходили быстро. Покупали такие альбомы как правило люди из интеллигенции, сумевшие сохранить достаток. Или новые русские, по советской инерции считавшие издание по искусству хорошим подарком. Особенный спрос был у фотоальбома «Москва». Их скупали туристы, повалившие в страну, чтобы своими глазами увидеть как «зарождается свобода на обломках империи Зла». Самыми щедрыми слыли немцы, эти покупали, не торгуясь, а самыми сквалыжными французы. При том что в пересчете на европейские цены альбомы обходились им даром. А еще Мордатый мог достать каталоги выставок, приезжавших в Москву в те годы чуть ли не каждые полгода. Кандинского, Миро, Малевича, Шагала, Пикассо, Дали.

Еще один тип специализировался на советской периодике. Книжники почему-то звали его полным именем «Володя Григорьев». В любое время года этот высокий и лысоватый, с редкими усиками на губе, господин носил длинное черное пальто и был увешан авоськами. Пальто под мышками давно прорвалось, оттуда торчал ватин. На голове Володя носил красную бейсбольную кепку из гуманитарной помощи. Он мог под заказ отыскать «Известия», вышедшие в день смерти Сталина – или «Огонек» с Гагариным. «Ленинградскую правду», где напечатали ждановское постановление о журналах «Звезда» и «Нева», или «Вечерку» со статьей «Окололитературный трутень».

Поскольку мобильные телефоны еще не появились, все эти люди, чтобы не пропустить клиента, отирались поблизости от лотка – ведь тот, кто искал книгу, сначала приходил к нам. Тут-то его и цеплял «жучок». Цены на подобные книги были астрономические, но поскольку в магазинах ничего подобного отыскать было тем более невозможно, покупатель рано или поздно соглашался. О самих «жучках» говорили, что они скряги и подпольные миллионеры. Глядя на немытых и нечесаных, не совсем психически здоровых людей, можно было поверить в первое. Но миллионеры?

За то короткое время на книжном развале (которое мне почему-то хочется назвать эпохой) – я собрал маленькую, но довольно неплохую библиотеку советских изданий. Она потом сгорела на складе – при очередном моем переезде. Вместе со складом и книгами сгорели мои видеокассеты с записями любимых спектаклей, виниловые пластинки, альбомы с марками, записные книжки и магнитофоннные бобины. Доцифровой период, как шутили друзья. Тогда я не слишком печалилися по этому поводу, а теперь отыскиваю в букинистах то, чем когда-то торговал на развале и что не смог сохранить; такая вот рифма. Чем дальше уходит это время, тем отчетливее я вижу, как мало от него остается. Как далеко и безвозвратно все разлетелось, распалось, расплавилось. Мой университетский друг спился и кочует по клиникам. Полное собрание «Литпамятников», составленное за время на развале, он пропил еще тогда, когда книги чего-то стоили. Карлыча и Миши нет на свете, теперь в книжной лавке открыли дорогой антикварный. Из жучков один тип еще трется в предбаннике Дома Книги. Внешне он совсем не изменился, но чем торгует сегодня? когда книги превратились в йогурты? Боюсь даже представить. И остался этот вот угол. Пустой, продуваемый ветром кусок асфальта под навесом почтамта, где никто не назначает свидания, никто никого не ждет больше. А, наоборот, пробегает, зябко поднимая плечи, чтобы успеть на тролллейбус. Я рассказываю, что когда-то здесь импровизировали поэты и раздавали автографы артисты. Спорили о Бердяеве коммунисты и демократы, а послы иностранных держав скупали альбомы по русским иконам. Даже бандиты размахивали здесь пушками, но куда все это делось, куда улетучилось? Куда исчезло? Вместе с воздухом – из которого и состояло, наверное?