Глеб Шульпяков

ПУТЕШЕСТВИЕ I

ПУТЕШЕСТВИЕ

ЧАСТЬ I

 

АВТОР. Я рассказал о моем герое, что знал, и теперь буду записывать то, чему стану свидетелем или что услышу – от тех, кто ему повстречается, например, и от него самого, путешествующего.  

 

САША. Пока он регистрировался на рейс, проходил паспортный контроль и ждал посадки, он припоминал, что этот ощупывающий взгляд пограничника, и безлюдный зал ожидания, где он, наконец, освободился от чемодана, и музыка в кафе с незанятыми столиками, и магазины, в которых продавщиц больше чем покупателей – уже было; что когда-то он улетал из точно так же опустевшего аэропорта. Но куда и почему, этого он припомнить не мог и снова отправлялся вдоль стеклянной стены, иногда поднимая взгляд на расхристанные весенние облака, среди которых ему предстояло вот-вот очутиться. Да, аэропорт был пуст и когда объявляли рейс, никто не вставал; никто никуда не летел.

Эта поездка была намечена в прошлый приезд, когда Фриш познакомил Сашу с российским консулом. На банкете они разговорились и решили, что в следующем году Саша выступит в Бонне. Консул обещал вечер в рамках культурной программы и пансион в консульском городке. Финансовые расходы брал на себя фонд, который недавно зарегистрировал Фриш. 

Пока Саша в аэропорту, из головы у него не выходит одна фраза, вчера вечером на улице он услышал как причитала нищенка, она требовала «Подайте пряники!», но когда они поравнялись, когда Саша уже нащупал в кармане деньги – он понял, что это не нищенка, а зазывала из магазина белья, и кричит она «пододеяльники»; никаких пряников ей не надо.

На деньги от выступления Саша планировал перебраться в Рим, где пустовала квартира Даниэлы, и пожить там немного. В этой квартире они с женой провели  медовый месяц, это был их любимый город. На вечере он решил говорить о Самети, Костроме и Смутном времени, это будет главной темой. А о  священнике с Богословского погоста лучше написать  рассказ в духе Лескова. Да, он выдумает ему историю, раз в реальности ничего не осталось. Что называть реальностью? спрашивал он отражение в иллюминаторе. Теперь, когда Саша слышал в городе колокола, он думал о Самети, с наслаждением вспоминая ободранные ладони. Это была реальность.

 

ЛЮЧИЯ. К двуглавым орлам я привыкла относиться с опаской, ничего хорошего они, как правило, не предвещают, но этот конверт пришел с приглашением на Сашин вечер. Я как раз должна была возвращаться из деревни, через несколько дней у меня самолет в Анды. Бонн находится по пути. Когда он гостил у меня на Мозеле, он уехал неожиданно, сразу после карнавала в Кохэме. У меня осталось чувство неловкости. В горы надо идти с легким сердцем и я решила повидать его. Судя по книге, которую он подарил, «шкаф» у этого Саши основательно набит «скелетами». Там человек пропадает в цунами, но на самом деле не пропадает, а выживает, возвращается под чужим именем и шпионит за женой – как она без него хорошо устроилась. Постепенно это его окончательно разрушает и он сходит с ума.  Правда, к финалу все скомкалось, непонятно, была ли у него вообще жена. Я хочу спросить, что он думает о предопределении.

 

ФРИШ. В Украине мы гоняли без шлемов, часто под кайфом, но разбился я только в Германии. Расслабился, немцы-то ездят по правилам. Но нашлась одна дама, которая меня не заметила. Боль была везде – где тормозная лапка вырвала кусок мяса, где шлем перебил отросток позвонка, где была сломана нога, я дышал через боль из-за переломов в груди. Даже после выписки  при виде мотоциклистов я чувствовал боль. Тогда я был уверен, что больше не надену шлем. Но потом прошел год и знакомый из Украины попросил выбрать ему мотоцикл. Мы приехали в магазин. Как переключать передачи? А как тормозить? Я сделал Probefahrt, как говорят немцы – но этого оказалось достаточно. Через месяц я купил себе мотоцикл. Я до сих пор не знаю как объяснить это жене, ведь я поклялся. Думаю, по-настоящему байкера понимают только собаки, которые высовывают морду из машины, когда он обгоняет ее на дороге.

 

САША. Фриш протянул шлем как бы между делом, не глядя – словно Саша опытный мотогонщик. Просто повторяй за мной, ответил на вопросительный взгляд. Что повторять, не уточнил. Сашу сильно качнуло назад. Он не отпускал стальную спинку всю дорогу, послушно прижимаясь к спине Фриша на поворотах. Мчались на фоне лиловых холмов, обложенных вечерними туманами, с какой-то птичьей легкостью обгоняя фуры и легковые. Ни о чем, кроме дороги, Саша не думал, как будто он в компьютерной игре и нельзя отрывать взгляда, и только когда они остановились у дома Леона, игра кончилась. Кожа на лице горела. На такой скорости прошлое «отклеивается» (это он сказал Леону, когда тот спросил про Москву). Они обнялись. В консульство поедем ближе к ночи, это сказал Фриш. Они сели на заднем дворе, но Фришу кто-то все время звонил (или он звонил), и он постоянно исчезал в доме. Потом он сказал, что ненадолго уедет. Зоя принесла еще вино. Они выпили и закурили, и погрузились в разговоры и сумерки, подсвеченные окнами соседского дома. Эти сумерки и окна, и голос Леона, и профиль Зои, и отцветающие каштановые свечки, и бунгало, где Леон по-прежнему собирал свой несуществующий город, все это оставалось как год назад, и как  прошлой осенью тоже. Из этого садика он снова смотрел на себя через обратную сторону подзорной трубы. Это не он стоял сегодня утром в пробке под Химками, это был персонаж с его лицом из какого-то фильма. Настоящий он был здесь. Настоящее кино шло сейчас.

 

ЛЕОН. Он спрашивает об этом потому что ищет здесь поддержки. Но в Германии нет общего мнения о России, это чисто русское представление. Здесь все перемешано. Для немца, который даже в запое остается терпеливым к женской борьбе за власть и разделению мусора, Россия это область ментальной рассеянности, территория, где можно хотя бы виртуально исчезнуть. Она вне системы или в системе, которую они не считают своей. Таких примерно 30%. Интеллектуальных кругов с общей солидарностью здесь вообще нет. А костяк «подключен» к американцам, эзотерике, правам животных или к спорту. Остаются те, кто современную Россию не любит, таких тоже примерно 30%. Но это не та «нелюбовь», которую он ищет. Она прагматичная.

 

САША. Когда на школьном дворе зазвучала старая песенка, не детская, а именно школьная, про банты и парты, произошел щелчок. Утренний воздух, стриженный затылок моего сына… я очутился как бы в двух точках. Здесь я был собой, нервным  папашей с фотокамерой. И одновременно на школьном дворе из собственного детства (я даже почувствовал холод на затылке). В прошлом и настоящем, и даже в будущем, ведь из моего прошлого мое настоящее выглядело как будущее. Время на секунду перестало существовать и это пронзило меня. Мне даже пришлось отойти, чтобы никто не видел слезы. Ведь этой жизни ни у меня, ни у моего сына, когда он вырастет, уже никогда не будет, просто ребенок пока не понимает этого. А музыка сыграла роль катализатора, это были бисквиты Пруста. Есть ли в немецком языке такое слово, спросил он Леона? Ностальгия? Не думаю. Вот я помню как переживал в юности, что не смогу оказаться на московской улице конца XIX века, не увижу Петровку или Столешников с газовыми фонарями, никогда не услышу этого языка, не попробую этой еды. Как это назвать? Что нельзя побывать на литургии в константинопольской Святой Софии VII века? Эту бессильную ярость, что нет и никогда не будет – как определить? И Бородинского сражения не будет, только небо над ним. Я не могу подойти к своему прадеду, жизнь, которая породила все это, исчезла. Мы с тобой элементарно бессильны перед картиной прошлого. Нам не дано к ней приблизиться.

 

ФРИШ. В «Письмах счастья» он изобразил меня Д’Артаньяном, таким благородным разбойником. Но мы просто зарабатывали. Мы выросли в стране, где соблазны находились под запретом, и выросли жадными. Все в жизни попробовать, все познать. Что угодно только не скука. Движение, движение. Последний вброс писем мои друзья сделали год назад в Киеве. Я играл роль богатого немецкого коллекционера. Но из тысячи откликнулись только двое. Сейчас есть интернет и все легко проверить. А может быть люди в Украине за последние два года повзрослели… Мне нужно ненадолго отъехать, неожиданно сказал Фриш. Спасибо за чай, Зоя. Да, я вернусь, сказал он уже в дверях.

 

КОНСУЛ. В прошлом веке на этом холме добывали минералы для квасцов, а потом один боннский профессор-медик построил виллу. Не знаю, что это был за человек и какие проводил опыты, но только после его смерти никто из родных не предъявил права на наследство и вилла долго стояла заброшенной. Родилась даже легенда о сумасшедшем докторе и его гомункулах, которые до сих пор бродят по лесу. В середине тридцатых муниципалитет передал бесхозный парк штурмовикам. Они разбили тут лагерь и готовились к Хрустальной ночи. Виллу приспособили под резиденцию первого президента республики. Наступило время, когда в этот скворечник слетались депеши со всего мира. А когда Хойс перебрался в Хаммершмидт, место отдали нам. До этого посольство ютилось в бывшей гостинице на окраине города. Сейчас на вилле гостевой дом.

 

ЛЕОН. Я не историк и не могу ставить под сомнение твою мысль, что коммунизм в Россию экспортировала Германия. Хотя склонность к перераспределению результатов труда – заметная черта немецкого характера, тут не поспоришь. А социализм как бы освобождал от нее. Однако победил не он, а «принцип Машины», когда до совершенства доводят процесс, то есть то, что отвечает на вопрос «как», игнорируя при этом смысл («зачем»).

 

ФРИШ. Я вернулся, когда стемнело. Все в порядке, сказал я, моя жена родила дочку, назвали Дианой (надо было видеть Сашу, он был сражен). Просто не хотел сглазить, пошутил я. На самом деле именно так это и делают в Германии. Kaine problem, поехали, уже поздно. Возьми (Зоя завернула Саше тосты и печенье) – кто знает, какие в консульстве порядки. Может, еще вернемся, пошутил Фриш. 

 

КОНСУЛ. Строительство началось только в начале 80-х. Сами мы жили коммуной в большом доме на Швингенштрассе, на холме Годесберг. Вид на Рейн тут был просто потрясающий, надо сказать. Тесновато, но удобно, всегда есть с кем оставить детей, например. А снимать в городе было дорого с нашим жалованьем. Это в восточном Берлине мы себя чувствовали богачами, а  здесь… Мы так ждали окончания работ, что вместе с немцами праздновали промежуточные этапы (есть у них такая традиция). А когда она закончилась, рухнула Берлинская стена и все наши планы вместе с ней рухнули тоже. Правительство и  дипломатический корпус переехали в Берлин и все, что мы построили, оказалось ненужным. Ну, по крайней мере в таком объеме. Считаю этот комплекс памятником близорукости советской дипломатии, которая «проморгала» главное событие конца ХХ века.

 

ЛЮЧИЯ. Я подъехала к воротам консульства за восемь минут до начала вечера. Меня не пропустили. Сказали, что не тот номер машины. И войти без машины нельзя тоже. Спорить бесполезно да и не с кем, я только спросила, а какой у вас указан номер? Тут все и выяснилось. Мой Марк, когда отправлял подтверждение, вписал номер моей машины. А я поехала в деревню на его. В общем, стою у закрытых ворот. Обидно, жалко, но сама виновата. Вино привезла с виноградника.. Так и поехала домой с этими бутылками.

 

ЛЕОН. Впервые «принцип Машины» я ощутил в заводском городе, где родился. На Урале, в детстве. Принцип был явно не отечественного происхождения. Он порождал конфликт формы (всеобщая советская дисциплина) и содержания: смысл? Ни я, ни мои родители не могли ответить на этот вопрос. Только переехав в Германию, я обнаружил эпицентр этого смысла. Здесь он был родным,  в немецком человеке просто нет личного пространства для сомнений, которое есть в людях восточной культуры. Немец «чист» от них. 

 

КОНСУЛ. Первый раз я попал в Германию на практику, на пятом курсе. Это был 1971 год. Брест, солдаты с собаками, колючая проволока: все серьезно. А потом резкая смена декораций, Польша. Смех в соседних купе, там ехали уезжающие в Израиль, они праздновали. Правда, в Берлине я задержался ненадолго, вскоре меня перевели в Лейпциг. Генконсульство находилось на Киккерлингберг, на Комариной горке. Я жил в девятиметровой комнатке под крышей на стипендию в 500 марок, из них на еду и пиво я тратил 350, остальное шло на подарки и развлечения. Занимался я в основном тем, что сочетал браком молодоженов из числа военных нашей группировки или выдавал свидетельства о рождении и смерти.

 

САША. Из темноты выскакивали выхваченные светом и взлохмаченные со сна кусты и деревья, запахло лесной сыростью. Когда они остановились, тень от решетки веером упала на асфальт. Фриш подошел к воротам и приблизил лицо к прутьям. Саша услышал, как он произнес в решетку его имя. Потом ворота дрогнули и решетка бесшумно поползла в сторону, и веер на асфальте раскрылся и пополз тоже. Когда решетка доехала до упора, она двинулась в обратную сторону. Саша подхватил чемодан и поспешно шагнул в сужающуюся темноту. Завтра у меня дела, с тобой будет Леон, услышал он в спину – я приеду прямо на вечер. Хорошо, ответил Саша – поздравляю с дочкой. Спокойной ночи! Ворота щелкнули, взревел мотоцикл. Потом все стихло как будто пленка оборвалась или кончилась. Теперь сквозь черные стволы он видел только фонарь или окно без штор. Этот огонь горел в отдалении, освещая лужайку или газон, и дорожку, которая вела к свету. Постояв в растерянности, Саша решил идти на этот свет. Стук колес от чемоданчика казался в тишине оглушительным.  Он прошел метров сто, здесь дорожки разветвлялись. Повернул налево к фонарю и в тот же момент раздался голос. Не сворачивайте, крикнул кто-то со стороны фонаря – идите прямо, дверь в доме открыта, ваша комната первая слева. Спокойной ночи! добавил этот кто-то через паузу. Спокойной ночи, ответил Саша в пустоту и вернулся на развилку. Теперь, когда комендант включил лампочку, крыльцо виллы отчетливо виднелось в конце аллеи. 

 

ЛЮЧИЯ. Марк перепутал номера, потому что не знал, что я возьму его машину. Он сейчас в Китае. Что теперь думать об этом? Солнцезащитные очки, ледорубы, перчатки… Перед отъездом все нужные вещи я сваливаю в гостевую комнату. Никто ведь не мог и предположить, что придет это письмо с двуглавыми орлами (термос, карабины, фляжка для чая из коки). Саша появился в ее жизни второй раз и снова она чувствует себя уязвленной. Но чем? Он-то не виноват уж точно (стропорез). Наоборот, не забыл, позвал. Просто ты не любишь, когда обстоятельства вторгаются в твои планы, сказала она (крем от солнца, в горах она обгорала за пять минут). Не любишь, потому что не умеешь смириться с этим (войлочные стельки, билет и паспорт). Как она с этими билетами намучилась, боже мой. Иберия? Они могли потерять багаж. Французы? Эти не потеряют, но задержат или не туда отправят. Оставалась Люфтганза, но они предложили лететь из Колумбии с пересадкой в Америке. Она знала как трясут в Америке рейс из Колумбии. Нашла рейс через Франкфурт на Буэнос-Айрес, оттуда боливийскими линиями до Ла Паза (рация, аккумуляторы, аптечка). А летаю я в ботинках, прямо в них в аэропорт и поеду. Потому что если они потеряются, поход можно отменять. Полтора кило каждый, можешь спокойно уронить мне на ногу камень. Можешь ударить. Когда ходишь в них по самолету, звук такой: бум-бум-бум. Судьба стучится в дверь.

 

КОНСУЛ. Главным событием первой зимы в Германии стало Рождество. Меня пригласил к себе один преподаватель гимназии. Он был мой первый немецкий знакомый и я страшно гордился приглашением. Но сам праздник? Никакого Рождества в СССР ведь не было, в этом смысле мы оставались полными невежами. А немцы отмечали его с большим трепетом. И вот мы у него в квартире. Праздничный стол, свечи, тихая музыка, кекс «штоллен». Печка топится… Именно тогда я впервые ощутил, что такое немецкая сердечность. Как тепло и уютно может быть с ними в компании. Топили угольными брикетами, тогда весь Лейпциг был закопченный от печного дыма. Через много лет я в знак благодарности за тот вечер  стал проводить в консульстве приемы для христианских церквей Германии. Многие недоумевали, зачем? Но политики приходят и уходят, а Церковь остается.

 

ЛЕОН. Карма ведических культур или англосаксонский рынок, еврейская этика жизни, выраженная в «коммунизме» кибуцев, или христианская любовь к ближнему, даже гедонизм древних греков – всё это по-разному успешные попытки связать смысл человека со смыслом мироздания. А «принцип Машины» исключает поиск смысла. Ты не можешь идеально отполировать линзу, если сомневаешься, нужна ли она тебе. В этом немцы преуспели и при нацистах даже получили преимущество. Но ведь кончилось всё полным крахом. Многие немцы хотят избавится от этого груза, но зачем пересматривать историю, если можно принять ее и двигаться дальше?

 

КОНСУЛ. Все зависело от человека. Вот был такой в начале 80-х посол – С., в прошлом политический советник военной администрации в Германии, настоящий «прокуратор».  Он, хоть и сталинист был, но был тонкий ценитель живописи. И не Шишкина с Левитаном. Он коллекционировал Малевича, Фалька, Шагала. За первые послевоенные годы в Германии у него собралась приличная коллекция и когда он потом выставлял ее в посольстве, немцы хватались за головы, это были подлинники. При том, что страсть к живописи уживалась в нем с чиновничьим хамством и барством. Я не говорю о любимом кабинетном занятии этого человека, он постоянно излагал Москве свои соображения по текущему моменту. Это были огромные эпистолы, я не шучу, в духе Салтыкова-Щедрина. Когда в стране кончилось мясо, он придумал теорию о народах-хлебоедах. Мол, русские прекрасно могут обойтись хлебом, и даже рыбный день им не нужен. К моему изумлению, из Москвы иногда приходили отклики. «Спасибо, Владимир Семенович. Громыко», например. Что заставляло его строчить с удвоенной энергией. Он любил говорить, что «посла Советского Союза должны знать в лицо», но сам плохо говорил по-немецки и никуда дальше Бонна не высовывался. Самым преданным его собеседником был Герберт Мис, председатель коммунистической партии ФРГ. Они уединялись с едой и выпивкой, а потом из рассуждений Миса о внешней политике С. составлял «мнение» в Центр. Когда срок его кончился, он остался в Германии и небедно жил, продавая картины из коллекции. Как в нем умещался «Черный квадрат» и Программа КПСС? Про выставку Глазунова он говорил, что «большего срама я не видел», но при этом цитировал Сталина, что «потребовалось триста лет, чтобы социалистическая Россия поняла значение деятельности Ивана Грозного». Так же и величие Сталина, добавлял он – дайте время.

 

САША. Он закрыл дверь и остался один – хотя он был один с той минуты, как ворота защелкнулись. Саша буквально ощущал эту пустоту, что он в коробке, которая находится внутри другой пустой коробки, которая… В реальности он сидел на узкой койке. Он подумал о деревне, где он тоже оставался один, и как хорошо было бы оказаться сейчас там. Но деревня тоже находилась на той стороне подзорной трубы. Он переоделся и вышел покурить. Лес лесом, но в небе двигались огоньки самолетов и доносился вой сирены. Все-таки город.

Не докурил, поискал куда бросить окурок; бросил в кусты. Когда он сделал это, он подумал, что за ним, возможно, наблюдают. Ему стало стыдно. Однокомнатное, обставленное скудной гостиничной мебелью – жилье напоминало номер в отеле с маленькой кухней. Он включил телевизор. Какой-то русский ретро-канал. «Звезда и смерть Хоакина Мурьетты». Саша закрыл глаза: каким длинным был день. Он, наверное, растянулся, чтобы вместить всё. Саша забыл о разнице во времени.

 

КОНСУЛ. В тот год американцы разместили  «Першинги», это был ответ нашим «СС-20». Вот когда в Германии поднялась настоящая буча. В Бонн на антивоенные митинги съезжались тысячи людей, страна буквально вскипела. «Мир, мир, мир!» «С Германской земли никогда больше не должна исходить война»! Даже на Евровидении в 1982 году победила антивоенная песенка. Естественно, дипломаты враждующих стран постоянно приглашались на ток-шоу. Американцы шли неохотно, а для нас это был полезный опыт. Никогда ведь не знаешь, что ждет: десять радикальных активистов или полный зал обычной публики. Главное, живое общение. При том, что наша позиция была проигрышной, даже советская власть потом признала размещение нелегитимным. И все-таки, повторю, живое общение. В нас видели тех, кто помогает разобраться. Хотя бы разобраться. Американцы ничего подобного не предпринимали, насколько я знаю.

 

САША. Леон был занят в университете и они поехали за город с Зоей. Она хотела показать Саше древний городок на Рейне. В машине Саша рассказывал про ночь в консульстве. Шизофреническое ощущение, признался он – один, но при этом чувство, что за тобой смотрят. Кто? улыбалась Зоя. Ну… Саша не знал, что ответить. Камеры? Шпионы? От улыбки родинка на ее верхней губе забавно приподнималась.

Утром солнце заливало консульскую лужайку лимонным светом, и сосны стояли облитые этим светом. То, что вчера Саша принял за фонарь, был флагшток, а одинокое окно, горевшее в маленьком, как Саша представлял, домике коменданта – превратилась в огромную витрину на белом фасаде. Когда он вышел, на том конце лужайки садовник брызгал из шланга на цветник и кусты, а ворота то и дело пропускали автомобили. Они беззвучно подкатывали ко входу. Из чащи, которая окружала виллу, доносилось оглушительное пение птиц. Совсем как у нас в деревне, сказал Саша. Бонн и есть деревня, заметила Зоя – даже несколько деревень. Да, Леон рассказывал, ответил Саша. А позавтракал я твоими тостами...

После завтрака Саша отправился в главное здание. Он тяжелую стеклянную дверь. Вахтенный куда-то доложил о нем и пока он ждал, он разглядывал панно с кремлевскими башнями. Оно было огромным и заполняло всю стену вестибюля. Рядом находился стенд с фотографиями. В окружении ряженых хористок и фрачников со скрипками, и каких-то казаков, с фотографий улыбался один и тот же человек, это был консул. Симпатичный все-таки дядька, подумал Саша. Со стенда поменьше на него смотрело собственное лицо. Сверху портрет когтил двуглавый орел, а в правом углу значилось название какой-то организации. Это был фонд, который учредил Фриш.

Когда он сказал про фонд, Зоя покачала головой. Саша хотел спросить, что произошло с Фришем, но не успел: дорога вышла на берег Рейна. Они обгоняли баржи и Саша опустил стекло, чтобы фотографировать. Хочу послать жене и сыну, сказал он – такая красота. Сколько ему, спросила Зоя? На экране отображались склоны холмов, которые торжественно опускались в воду. Они напоминали вырезанные из цветной ткани декорации, одна за другой прикрывающие туманную перспективу. С каждым поворотом реки они расступались, но даль все никак не открывалась, потому что появлялись новые холмы, а только манила дальше. Вагнер, сказал Саша, убирая камеру. Этот вид он держал перед глазами, кивнула Зоя.

Городок лежал на берегу и был отрезан от берега железной дорогой. Они проехали под рельсами и выкатились на брусчатку. Мощеные переулки, обставленные белыми фахверковыми домиками, были пешеходными и расходились во все стороны.

Когда они припарковались, пошел дождь. В темном блеске мостовой проступили ящики с геранью и коньки крыш. В детстве у нас росла такая, сказал Саша (никогда не любил этот запах, подумал он). От дождя они спрятались в антикварной лавке.  

 

ХОЗЯИН ЛАВКИ. Он спросил, чей это рубанок, а его спутница перевела. Я сказал: его звали Йозеф, это наш старый плотник. Нет, он умер, ответил я. Когда он умер, фрау Вальд, его вдова, отнесла инструменты в лавку. Она хочет продать их.

 

ЗОЯ. Сашу это, по-моему, задело – что она избавилась от инструментов мужа. Он сказал что-то про память и вдруг добавил, что купит рубанок. Сколько, спросил он меня. Я перевела. Он рассчитался, он был рад как ребенок. Это же Иосиф-плотник, сообщил он, когда мы вышли, библейский персонаж. Просто распространенное имя в своем поколении, пожала я плечами. А Леон? Никак не могу привыкнуть к его немецкому имени, признался Саша. Он для меня как раньше (тут он произнес студенческое прозвище моего мужа). В этом имени есть дух Юго-запада, ответила я. Культ хорошей еды и мягкий климат. Оно очень популярное сейчас. А девушка в магазине, помнишь? Да, молоденьких девушек часто зовут Сара или Надя, ответила я. Это под влиянием «ветра перемен» 90-х, взгляд на Восток. А вот продавца в лавке звали Дитер, если ты помнишь. Мужчины под пятьдесят часто носят такое имя, и Вальтер тоже. Это отголоски севера: эмансипация, социальность. Хотя в первом послевоенном поколении мальчиков, действительно, часто называли Йозеф. Он мастеровой, а культ ремесленничества в Германии… Откуда ты знаешь, спросил он? Об именах? Да, ты так хорошо рассказываешь. Это моя тема, исследую в университете, ответила я. А Леон? Он был моим преподавателем на первом курсе, улыбнулась Зоя. Мы молча спустились к машине. Просто Иосиф – ответственный отец, неожиданно сказал Саша, и я тоже.

 

САША. Они сели обедать и пока ждали заказ, Саша всё вертел в руках рубанок. Почему бы нет? Об этом он тоже расскажет на вечере. О том, что история спрятала концы. Что он ничего не знает об отцовской линии, например. А ведь твой прадед по отцу тоже был плотником, сказал он. Но как, где? Больше отец ничего не рассказывал, а Саша был маленький. А потом отец умер. Он хотел поговорить об этом с Зоей, какие шутки играет с человеком прошлое, но она так трогательно, одной только родинкой, улыбалась, что он передумал и заказал штрудель. Говорить об этом с Леоном он тоже не хотел, ему казалось, что единственное прошлое, которое тот оставил себе – это прошлое города, который он бесконечно перестраивал на заднем дворе своего дома.

 

КОНСУЛ. Отношения строились по принципу «Западная Германия это «Четвертый рейх», поэтому с западными немцами надо было быть начеку. Мол, Российскую Империю погубила вера в надежность германского партнера и даже Сталин обжегся на этом. А ФРГ жаждет реванша и только ретушируется восточной политикой Брандта. Немцы спят и видят Германию в границах 1937 года. Именно они, а никакие не американцы, хотят развалить СССР. Вся их «разрядка напряженности» это коварный замысел. Не нормализация отношений, а либерализация режима, чтобы изнутри сокрушить его. Когда Германии не удавалось добиться от России желаемого прямым нажимом, она закладывала мину изнутри. И при Александре II, и в 1917, и сейчас. Москве, у которой в перестройку закружилась голова  от нового романа с немцами, пора протереть в глаза… пора перестать идеализировать нацию, которая находится в националистическом угаре… безумие поставлять советский газ немцам… безумие покупать у немцев трубы … безумие самим закапывать их в землю… безумие, безумие, безумие… А на самом деле немцы относились к нам очень дружелюбно.

 

ЛЕОН. За что немцы так любят русских, это за их желание видеть в обыденных вещах высокий смысл. Старый рубанок, святой Иосиф… Сейчас это либо товар, либо орудие труда, поэтому фрау Вальд и снесла инструменты в лавку. Еще он зачем-то спрашивал, почему Фриш не вывозит его город на выставки. Потому что мы с Зоей перестали доверять ему. Не знаю, может быть это обычная немецкая паранойя. Хотя ясновидящий Герберт, к которому ходит Зоя, говорит на сеансах то же самое.

  

ФРИШ. Например, если я хочу переправить в Украину подержанную немецкую машину, я потрачу на таможенные пошлины в несколько раз больше, чем стоит сама машина, а моя общественная организация может передать эту машину в дар и это не будет стоить ничего. Ну, или почти ничего. Продать такой автомобиль, конечно, нельзя, но ездить-то можно. И можно взять за услугу деньги. Другой пример, вот, скажем, я бы хотел вывезти город Леона на выставку. В соседнюю страну, например. Чтобы сделать это обычным путем, придется заполнить  тучу бумаг, в Германии на этот счет существует страшно нудная процедура, настоящая бумажная волокита. А через мою организацию все пройдет гораздо быстрее. Я не говорю о картинах, чтобы продать или купить картину, старую или новую, не важно,  из одной страны в другую, мне придется уплатить неимоверное количество пошлин. Но я могу передать эти картины в дар, а потом продать их, подменив оригиналы копиями, проверять подлинность которых никто не будет.   

 

САША. Думаю, Леон просто испытывал страх окончания работы. С чем бы он тогда остался? Ведь своего прошлого у него не было.

 

ЛЕОН. Серость, холод и тьма этого абсолютно советского города, его зловещее красное заводское небо – все это для меня до сих пор непоправимая травма. Наверное, я все ещё зол на него, хотя что может быть глупее, чем злиться на родной город? Я зол за мои одинокие дни рождения – в разгар морозов редко кто добирался в район «кирсараев». А, может, дело в названии кварталов: ЧМК, ЧТЗ, КБС, в детстве они звучали тарабарщиной. Или школьные поездки на картошку, я до сих пор помню холод этих мерзлых клубней. Но это, повторяю, не то прошлое, за которое стоит цепляться. Не то место на Волге, о которой говорил Саша. Да, какое-то время я помнил запах сосновых лесов с мягкой подстилкой из хвойного перегноя, но германские леса постепенно вытеснили его. Люди в основном ровные, терпеливые и по сути очень правильные, хотя и суровые. Но что это меняет? Мой родной город здесь. «Любовь периода жизни», как говорят немцы.

 

КОНСУЛ. Когда вечер закончился и мы перешли к столам, Александр Сергеевич заметил что-то о красивой жизни, что, мол, дипломаты в его представлении это фраки, приемы, звон бокалов. В ответ я рассказал ему, что на курсе «Дипломатическая служба Советского Союза», который нам читали в МГИМО, будущему дипломату черным по белому рекомендовалось брать на примем в посольство недружественной страны запасной костюм. Дескать, злобные вражеские дипломаты на рауте могут «случайно» опрокинуть на вас бокал или вылить суп. Ни о каких фраках мы с нашими бюджетами не мечтали. Самое ужасное, если германский партнер приглашает тебя к себе домой, поскольку в таком случае предполагается ответный визит. Но домой пригласить я не мог, обстановка была, мягко говоря, спартанской, нельзя было показывать, что дипломаты великой страны так «скромно» живут. Представительские расходы? На советские праздники  наши жены надевали фартуки и сами готовили закуски для официальных приемов. Вот мы сейчас свободно пьем прекрасное вино и виски, сказал я писателю. А во время антиалкогольной компании представляете, какая стыдоба была? Из-под полы переливать водку в бутылки из-под нарзана. Виски из чайника. Слава богу, дипломаты других стран относились к этому с пониманием: приходили на приемы «со своим». А вы говорите «красивая жизнь».

 

ЛЕОН. Эта внутренняя свобода расцветает в «испорченном» мире, в «сумерках богов». В этой свободе я вижу варяжский «север» русского духа, затерянный в азиатской сути, хотя она и определила ход российской истории. Это «свобода в борьбе». Дух поэтический, его часто романтизируют поэты. В историческом времени всплеск «поэтического духа» наблюдается на обломках империй, когда издыхает очередной Дракон привычного порядка. Так это было во Флоренции XV века – и в Германии конца 40-х, пока не подоспели американцы с планом Маршалла. Кстати, если бы подобный рычаг появился у России в 90-х, к нынешнему времени она давно бы  нормализовалась и экономически, и политически. Но о том, чего не было, не судят, это не исторично.

 

ЗОЯ. Бонн казался мне скучным, мы ведь с родителями первый год жили в Берлине. Но Леон научил меня любить этот город. За его  провинциальность, за то, что каждый район хранит дух деревни. Свой диалект, свой уклад, все это осталось здесь. Во дворах иногда можно увидеть сады и даже кур с овцами. На Украине я выросла именно в таком городке. Особенно я люблю Зюдстадт. Это «Южный город», виллы в стиле «модерн». Леон любит гулять здесь осенью. Он говорит, что его мистика проступает в период бабьего лета, когда во второй половине дня солнце высвечивает на фасадах невидимую патину. Саша на вечере сказал, что его Москвы больше нет, но архитектурные раны Бонна такие ж. Безликие бетонные коробки. Поэтому Бонн – это его люди. Леон обожает местных маргиналов. Я тоже. Вот этот пожилой человек на велосипеде, это художник по прозвищу «Человек «Нарисую Всех» («Аллемамалеманн»). Так он обращается к людям. А эта старая машина – цыгана. Его багажник забит духовыми инструментами, он музыкант и прекрасно играет. В машине у него живёт чёрный кот, сейчас его нет почему-то. Кот с бабочкой на шее, цыган водит его на цепочке. А эта пожилая женщина в ярком платье – из древнего дворянского рода. Художница, рисует в стиле Фриды Кало. Еще она актриса, раньше играла в местных труппах, но потом ее уволили. Теперь выступает прямо на улице. Или вот еще персонаж – шефиня «Женского Музея». Смотрите какие у нее букли – в стиле языческих Матрон римского периода. А это мой медиум – привет, Герберт! Без этих людей Бонн немыслим. В них его душа. Жаль, что жизнь превращает их во фриков.

 

ФРИШ. Ему нужно было купить билет на поезд, после выступления он ехал в Рим. Почему не самолетом, это быстрее, сказал я. Но он хотел поезд, я люблю на поездах, ты знаешь, ответил он. Послушай, сказал я – вот совпадение, на днях я тоже еду в Швейцарию. У меня там встреча с одним коллекционером, надо передать картины. Давай поедем вместе – по Германии, а в Швейцарии сядешь на поезд, это будет и дешевле, и веселее. Письма счастья, спросил он? Я могу подвезти тебя до Базеля, ответил я. Он согласился.

САША. Ночью после выступления, когда закончился фуршет и они отправились догуливать на Рейн, а после реки Фриш отвез его спать – когда он показал жене по скайпу диплом, который ему вручил консул, и та пошутила, что вот, мол, ты все ругаешь власть, а она к тебе благоволит – он понял, что на вечере не было хозяйки Мозеля, Лючии. Значит, все-таки обиделась. Он стал листать фотографии гостей, которые ему прислали. Тут была троица из Вупперталя,  он выступал там осенью: барды и их предводитель, симпатичный дядька родом из Донбасса. Во-вторых, С. из Лейпцига, он оказался в Бонне проездом и привез книгу: «Бутерброд», том второй. Дальше он увидел на экране симпатичную молодую пару – кажется, русская художница, а он итальянец. Их маленькая дочка с темным острым взглядом. Андрей из Дюссельдорфа, его родственник и правнук священника – он слушал, торжественно выставив широкий подбородок, их фамильную особенность. Наверное, в этот момент Саша рассказывал про Саметь. Рудольф, громогласный высоченный скульптор, у него в прошлом году был тот самый прием, где Саша познакомился с консулом. Девушка Аня с русского радио, рыжая и глазастая, они разговорились как раз на той вечеринке, а потом она на что-то обиделась. Одна из смешливых дам из Дюссельдорфа – она привезла остатки нераспроданных Сашиных книг, их лавочка закрывалась. Студенты Леона, одинаковые долговязые подростки с рюкзачками Volvskin. Молодая мужеподобная тетка, спрашивавшая его про смерть. Несколько человек в костюмах – одинаково улыбчивые сотрудники консульства; Фриш с женой и старшей дочкой, и несколько лиц, так и оставшихся незнакомыми. Вот, собственно, и все. Что-то вроде семейного круга, да. И он неожиданно вспомнил Лену. В конце зимы он делал так часто, заходил перед началом в консерваторию и если билеты были, брал на галерку. Музыка помогала дожить до тепла. И вдруг столкнулся в буфете с Леной. Она коротко постриглась и была с молодым человеком. Саша от неловкости пошутил: раньше здесь были туалеты. Молодой человек хихикнул, а Лена обвела своды взглядом. Потом молодому человеку позвонили, они остались вдвоем. Она смотрела в сторону, а он смотрел в прейскурант. Он заказал всем троим. Я заходил в магазин, сказал Саша. Я больше не работаю там, ответила Лена. А, кивнул Саша. А где, спросил он? Папа устроил, сонно ответила она. В свое ведомство. Тогда он пропустил это мимо ушей, «свое ведомство». Он хотел подобрать слова тому, о чем хотел сказать ей – что соскучился и что, если она не против, они могли бы… нам бы стоило… но как? В толпе, где то и дело приходилось увертываться от бокалов и чашек? А потом молодой человек вернулся. Еду в Германию, зачем-то сообщил Саша на лестнице. Он почувствовал что краснеет. Он ощущал себя одновременно и стариком, и ребенком перед этой парой. А я весной в Италию, сказала Лена. Она взяла молодого человека за руку и впервые улыбнулась. С портретов на Сашу насмешливо смотрели фрачные дядьки. Он не знал, что сказать, и когда прозвучал звонок, они попрощались. Саша медленно поднялся на галерку, но потом передумал. Он сбежал в гардероб и оделся. Он понял, что не хочет быть с ними в одном зале. Он ревновал. С этим чувством он прожил месяц, в конце концов решив, что его не существует. Но потом не удержался и открыл страничку Лены в интернете. Он листал записи, пока не увидел фотографию. Лена и ее молодой человек снялись на ступеньках консерватории. «Слушаем Брамса с двоюродным братом» – значилось в подписи. 

КОНСУЛ. Он был посланником в Берлине, когда начался штурм Стены, это ноябрь 1989 года, если вы помните. Посол тогда уже спал и не знал, что происходит, а бодрствующий посланник знал, но отказался будить шефа. И звонить в Кремль отказался, хотя власти ГДР истерически просили его. С тех пор в Германии считают, что его героическое бездействие обеспечило мирное воссоединение Германии. Кстати, на этот сюжет потом сняли фильм с Питером Устиновым, хороший фильм, посмотрите, вам понравится.