Глеб Шульпяков

ДНЕВНИК 2012 года

ДНЕВНИК 2012 ГОДА

 

 

ТБИЛИСИ, 17 апреля

С утра были в министерстве, договорились о вечере в кафе. Вход будет по списку, Нана говорит, так лучше. Дождь и ветер, на Сухом мосту почти никакой торговли. Старик продает киноафиши. Разложили на скамейке – «Война и мир», «Корона российской империи». Много итальянского неореализма. Параджанова с Иоселиани нет, купил «Мне двадцать лет». Красная, 1964 год. А жив ли Хуциев? Вдруг выяснилось, что никто точно сказать не может. Кажется, жив. Оттуда поехали в Мцхету. Самые лучшие хинкали в бывших гаражах. Позвонил Шота: «Зачем этот официоз?» (про мой вечер в министерстве культуры). ”Пока мы пьем и гуляем, другие обделывают свои дела” (Котэ). Но и в Москве, и везде это так. Странно, что его это задевает. Лучше гулять и пить, чем… На обратном пути моросит дождь, на горах живописные шапки из облаков. Дорожные знаки: «Сухуми», «Сухуми», «Сухуми». Указатели в никуда.

 

 

ТБИЛИСИ, 18 апреля

Трасса на Батуми идеальная, едем 120 км в час. Развязки, туннели. Но в Гори полная разруха, дороги как у меня в Дуплевке. Городок невзрачный, памятника Сталину больше нет, никого другого на это место они не хотят, оплакивают своего. Поехали в древний город в скалах. Потрясающий вид. Долина Куры, гора, села. Теперь тут новый музейный комплекс с туалетом и сувенирами. После горийской разрухи - Европа. В Мцхета снова хинкали, невозможно привыкнуть как вкусно. Вчерашние в гаражах были совсем деревенские, а эти потоньше и поменьше. Вчера здесь была Галя (написала в журнале), мир тесен. Ночью смотрел на балконе «Мишень». Музыка Десятникова прекрасна, а в остальном мура, конечно. Кроме красивых женщин и алтайских пейзажей смотреть не на что.

 

 

ТБИЛИСИ, 19 апреля

Днем в скверике записали сюжет для ПИК, это общекавказское русскоязычное ТВ. О стихах, Грузии и пр. Уже перед вечером вопрос от национального канала «Рустави-2». “Хотели бы вы получить грузинское гражданство?” Зачем-то в лоб, тупо. Через переводчика. «Надеюсь, что политическая ситуация в моей стране не заставит». Пришла Инна, Нико – так хорошо с ними. Нина, Наташа. Заза. И никакого официоза, министерство при Саакашвили превратилось в клуб. Потом, когда уже выпивали, пошел страшный ливень. Первая гроза в этом году. Во дворе под ливнем играли в футбол подростки. С таким остервенением, что захотелось к ним. Вечером прислали ссылку на сюжет в новостях. Эта толстая высокомерная физиономия – это я, чего уж. Московские литераторы жужжат о круглом столе: "Почему современная поэзия не пользуется популярность?" Почему-почему-почему. Да потому что за круглым столом вот эти товарищи. Едем или нет завтра в Цинандали? до сих пор неясно, и никто не знает. Типично грузинская ситуация.

 

 

ТБИЛИСИ, 20 апреля

Все-таки грузинские журналисты сумели все к черту вывернуть. По новостям бегущая строка: «Русский поэт может попросить у президента Саакашвили гражданство». Но ничего подобного я не говорил. Одна маленькая подмена и вот ты оправдываешься. Котэ прав, лучший метод это не контактировать вообще. Чтобы ты ни сказал, все будет истолковано не в твоих интересах. В Цинандали не поехали – говорят, испортилась погода. «Пусть Трамп один едет» (Нана). Клип не сняли, а все по-грузински спустили на тормозах и теперь сидим за столом, едим и пьем. О, этот бесконечный, растянутый по городам и годам, стол. Мераб подарил ящик домашнего вина и одну бутылку 63-го года. Непонятно как все это везти в Москву. Тихо вылез из-за стола, поймал машину и поехал искать дачу с тем видом на долину в Цхнети. Был пунктик посмотреть напоследок. Но ничего в темноте не нашли. Какие-то щели, заборы, собаки. Таксист переживал даже больше: «Ара, как это мы не нашли?». Завтра домой.

 

 

ТБИЛИСИ-МОСКВА, 21 апреля

Котэ вдруг сказал, что ничего ему здесь не нужно, а хочет он путешествовать, смотреть на мир из-за столика уличного кафе. Я все забываю, что ему 60. Из иллюминатора Пицунда и Боспор Киммерийский как на ладони. Меня до сих пор завораживает это место. Посадка в Киеве, снова перелет. Два перелета все-таки слишком, голова раскалывается. На Лениградке пробка, добро пожаловать домой.

 

 

МОСКВА, 22 апреля

Зашли с Петей в галерею на Вознесенском, у меня там завтра вечер. Графика Пикассо висит, все готово. Как это забавно и жутко, читать на фоне Пикассо. А на бульваре крестный ход. Иконы, хоругви, молебен у ХСС. Толпы народу, Михалков с экрана призывает к покаянию. Патриарх с пеной у рта. "Защитим русскую веру!". От кого? И это после того, что "православные на митинги не ходят". Есть стадо, найдется и пастырь. Людей только жалко, используют и выбросят вместе с их "русской верой". Вечером на Бахрушина зашел Саша Бараш. Он совсем свой, домашний. Не такой зажатый и нервный, каким я его запомнил. Это после торжеств "Мегаполиса" (юбилей). Рассказал, что студентом работал на золотых приисках. Оказывается, "Мегаполис" чуть не стал "Милое дело". "Когда у вас начались митинги, хотел брать билет и лететь. Но кто я такой, чтобы оттуда и т.д." "Ты пишешь на русском, этого достаточно".

 

 

МОСКВА, 24 апреля

"Русская премия" у Жени Абдуллаева! Но какая кафкианская церемония. Все говорят много и скучно, но настойчиво, даже с яростью. Сначала полубезумный харьковский поэт, потом старший Алешковский, потом Свентицкий в чичиковском фраке... Когда курили у подъезда, Кадыров с эскортом. Совсем уже ночью шли с ДТ через мост. Ночью город все же не так уродлив, как днем. Спрашиваю, зачем он сразу погружается в сложные, бытовые отношения с женщинами, с которыми только знакомится? Он: "Через женщин я познаю мир". Ну, не весь мир, конечно.

 

 

МОСКВА, 26 апреля

На Бахрушина привезли стол, наконец-то можно разложить ВСЁ. За письменным столом должно быть всё-таки просторно. Женя перебрался из гостиницы и ночует у меня. Тверская перекрыта, репетиция парада. Чуть не опоздали из-за этого на вечер. В галерее человек 20, но это незнакомые люди, значит, можно читать и новые, и старые. Потом вино на бульваре. Карлуш и его "зеленое". Как он трепетно относится ко всему своему, португальскому. Не то что мы к нашему со снисходительной иронией. "Компот" (Диана про грузинское, которое я привез). Ну, на то они и грузинские (всегда кот в мешке). "Как я вам завидую" (Шафран). "Читаете стихи, пьете на бульваре". Она работала пресс-секретарем Жириновского, надо же. Где только Карлуш знакомится? По работе, конечно. После дождя похолодало. Чтобы согреться, Петя бегал по бульвару и нашел в песочнице совок. За две ночи звезда, которая лепилась к месяцу, переместилась на 180 градусов. Мы куда-то движемся и не замечаем этого! Но наши перевозчики не замечают нас тоже.

 

 

ДУПЛЁВКА, 06 мая

В деревне всю неделю было холодно и ветер. Хорошо только в последний вечер. Потеплело и весенний лес зазвучал как оркестр, который настраивается. Сидел и слушал птиц, столько голосов. Вальдшнеп на тяге - летел низко и тяжело над полем. Под вечер за баню прибежал Алешковский. Говорит, ОМОН пустил против демонстарнтов "черемуху". Что ж, чем хуже, тем лучше.

 

 

МОСКВА, 07 мая

Въехали в город свободно, на улицах пусто, кругом милиция и ОМОН. На Моховой колонна автозаков, а рядом лимузины с мигалками, гости коронации. Солнце, тепло, но что будет? Невозможно дальше длить все это. "Это же у-зур-па-ция" ("Розенкранц"). Менты злые, омоновцы угрюмые. После вчерашнего побоища на Болотной им нечего терять. Вечером по ящику инаугурация. Гоголевские рыла. Как смешно слушать эти их слова о свободе и демократии.

 

 

МОСКВА, 09 мая

Утром с Петей пошли на Тверскую смотреть как идут на парад танки. Но все подступы перекрыты, пройти невозможно. "Почему?" - спрашивает меня. Объяснил по "Бременским музыкантам". Разбойники, король, охрана и т.д. В любом случае, этот парад они устроили для себя. Настроение испорчено. Вообще быть в городе в этот день стало противно. Вечером зашел в театр. День рождения Полянской! Тост за актеров-фронтовиков. Вспомнили Печникова, Прокофьева. Мукасян бомбил Берлин, надо же. И такие тихие судьбы в театре. Праздник все-таки состоялся. На бульварах между тем продолжают хватать  "гуляющую оппозицию" - за внешний вид, практически.

 

 

МОСКВА-КИЕВ, 17 мая

В зале ожидания разговорились с Кружковым, он тоже летит на “Лавры”. Будем печатать его эссе "Пастернак-Элиот". Оба учились в Марбурге и др. пересечения. Отражения. “Оден не любил свое "1 сентября" за подражание Йейтсу. Странно, что Бродский, разбирая это стих-е, не сказал ничего о предтечах”. "Мне кажется, он плохо знал Йейтса". "Считал его верлибристом". “Ахматова любила Элиота для виду, потому что будущие сироты боготворили. Про себя считала его убийцей регулярного стиха”. Да, но его "Пруфрок" и "Бесплодная земля" это часть меня. Эти антологии потрепанные, советские. Одно большое настоящее стихотворение может в юности переменить человека. Хотя "Четыре квартета" вещь невозможная для чтения все-таки. А "Марина" просто великолепно, недосягаемо. Когда я последний раз говорил о поэзии? Но только так и можно говорить об этом. Случайно, коротко. На бегу буквально. И еще сто лет молчать. В самолете страшно трясло, впервые отчетливо понял: конец? С удивлением, насколько это легко. Только мелькнуло, что больше не увижу своих. А за себя страшно не было. Самолет по нескольку секунд просто проваливался, падал. Спина потом дико болела. Но вечером об этих страхах было забыто. Мой дорогой доктор! Как я ему рад всегда. Единственный живой человек. Остальное всё то же: в “Диване” жрут, ржут, пьют и где-то кто-то что-то читает. Не стихи, а невозможный бессовестный шлак, только Бахыт чуть поживее. Вот конец "старших". Истаскавшиеся, исписавшиеся. И ведь не сказать, чтобы их чем-то обделили. Но какая бешеная ревность. "Я, я, я!". Один Гандлевский ведет себя более-менее достойно. Паша Крючков был мил и тих, настойчиво хвалил моего "Якуба". Вышли с доктором на воздух. На Крещатике закат и тепло и толпа красоток. В подвал больше не пошел, такой вечер! Гулять!

 

 

КИЕВ, 18 мая

Переулок, где я живу, все-таки удивительный. Загогулина с заходом во двор, дальше тупик. Во дворе стена, валуны. Над ними холм, на холме лес, какой-то таинственный особняк. Дома вокруг смешные, каждый лепит как хочет, кто-то балкон, кто-то мансарду. Это уродливо, но отражает быт, а значит живо. Не расчеловечивает как в мегаполисах. С утра гулял в Ботаническом. Все-таки лес с оврагами в центре города это роскошь. Соловьи, магнолии. Вечер в "Бабуине". Впервые показывал “Несгораемый ящик”, все прошло идеально (технически, спасибо девушке Саше). Можно показывать в Москве. Хотя я до сих пор не уверен в том, что получилось. Два года работы! Доктор побежал дальше на чтения, вот социально ответственный человек. А я пошел ужинать к "Опанасу". Мы с женой часто обедали здесь в свой первый приезд. Петя был в животе еще. Странно думать, что это почти далекое прошлое. Вечер тогда был тоже в "Бабуине". В каком? Запутался в этих "Бабуинах". Саша Кабанов был безупречен и произвел на мою жену доброе впечатление. А выгуливала нас Наташа Бельченко ("У меня тоже есть про портвейн, это "Алушта"!" - прочитав "Якуба", где “Calem”) Да, портвейн, "живая вода" нашей юности.

 

 

КИЕВ, 20 мая

Застолье на "Даче". Мы с доктором признались, что оба романтики и что это не проходит со временем. Только появляется возможность наблюдать себя  со стороны. Как в кино. Все знаешь и понимаешь, но ничего не можешь поделать. Или не хочешь. А ведь это лучшее, что есть в нас — нет? Когда затянули песни под гитару, поехал к себе. Слушать эти рулады выше моих сил. Ночью смотрел по украинскому ТВ российский сериал "Однажды в Ростове" (у меня там эпизод). Вот абсолютно антисоветская вещь. Не удивлюсь, если его не пустят в России.

 

 

МОСКВА, 25 мая.

Зашли с Карлушем на прощальный вечер в ОГИ. Закрывается, но десяти лет словно не было. Тот же чад, шум и “тексты”. Мы проводили здесь много времени, пили водку после "Экслибриса" (больше тогда негде было). Фестиваль молодых поэтов "001", который с Алехиным устроили, тоже тут. Мы же все там перезнакомились, Санджар, Инга, Макс, Тонкий. Сорока, Воденн. Родион Белецкий. Дельфин. Потом грузинский фестиваль, потом обмывали мой "Щелчок". "Щелчок" я сначала предложил в их издательство. Карикатурное, это старшее поколение сейчас. Никто не знает себе меры, не видит себя со стороны.

 

 

МОСКВА, 24 мая

Петя на бульваре:

— Папа, умереть это как уснуть?

— Да.

— А сны будут?

Гамлетовский вопрос. Или Гамлет задавался детскими? Сказал, что и сны будут, и новая жизнь тоже. Сказал, что Горгона Медуза уже старая и не летает (это маска на здании консерватории). Сидели в «Простых вещах», я вино, он колу. Как мне хорошо с ним.

 

 

 

МОСКВА, 25 мая

«Пушкинскую премию» получила наш (“Новая Юность”) автор Ада Самарка. Оказалась модельной внешности шатенкой. «Хотела сказать со сцены, что ваша проза… что вы мой учитель. Но от волнения все слова забыла». Шубина сказала, что слияние “АСТ” и “Эксмо” только хуже. «И вообще хочу в свободное плавание». Салимон счастлив премии как ребенок. Битов смотрит сквозь людей остекленевшим взором, зато Варкан постриглась и помолодела. Рейн бороздит зал как танкер. Надо было подойти к нему, поздравить с «Поэтом». И жалел потом весь вечер. Всегда все понимаешь, когда поздно. Подарил Марченко «Якуба». Вот кому дарить книгу в радость! Спросила про сына. «Гуляем, беседуем». «Да, по детям сразу видно, говорят с ними родители – или нет». На бульваре обмывали публикацию «Книги Шептухи». Персонаж был сильно пьян.

 

 

ДУПЛЁВКА, 27 мая

В бане читал «Бесов». Какое все-таки пренебрежение в деталям. «Хотите чай? – Вот чай. – Он взял». Какой чай? В какой чашке? Раз «роман идей», подробности не нужны. А Толстой изобразил бы чашку. А Тургенев бы и чай описал. Потом слышу голоса, шум. Вдруг приехали сразу все. И те, кто будет поднимать («вывешивать») угол избы, и человек по рамам. Выбегал к ним голый из бани. Те, что угол – шаромыжники и уже навеселе. «Сколько? – А сколько дашь». «Рамник» посолиднее, обещался за месяц. Уехали, я сел на крыльце. На почтовом ящике у двери снова гнездо. Когда выхожу на крыльцо, отлетает на дерево и ждет, когда уйду. Пичуга безымянная. Отослал Джону своего «Гулливера» – так и не понял, для чего он ему нужен. Какой-то поэтический журнал. Полина написала, в понедельник ее фильм о Памуке (ему 60 лет). Рассказывала еще в Питере весной. Канал «Культура» в своем стиле – ее нет в авторах.

 

 

МОСКВА, 07 июня

Юбилей факультета, поздравления от фабрик, заводов и кораблей. На выступление от фракции “выпускников-литераторов" осталась треть аудитории, все скомкалось, так что просто поздравил, какие к черту стихи, люди в зале падают от усталости и скуки. Яхонтова жалко, он расстроился. “Профанация". Вино на балюстраде. Потом на улице с Сергеевой и Яровской тоже вино. Оказывается, Егоршев был ее бойфрендом (человек, двадцать лет читающий газеты с экрана). "Потому что он был алкоголик". Перешли в "Простые вещи". Пришел Билли. В полосатом костюме он выглядит как торговец кокаином (или сутенер). Но симпатичный, живой. Яровская живет в Америке и снимает документальные фильмы. "Бали это рай на земле". Держет себя в руках, но как только возможность — монолог о своих успехах. Каждый хочет о себе и я хочу о себе. И никто никому не интересен. Только Сергеева настоящая. Потом появилась какая-то “просветленная”. "Избегать оценочных суждений" (с милой улыбкой). О, как этот "буддизм" в женщинах за сорок мне знаком. А на улице ливень, опять ливень. Потоки воды по Герцена. Слушал их воспоминания и думал, что все это прошло мимо меня. Я мало вникал в эту студенческую жизнь, был в театре или с книгами возился на развале. А у них тем временем бушевали страсти. А мои воспоминания — это Таганка, концерты Курехина и очереди за портвейном. Почему я выбрал журфак? Наверное, потому что в то время (88-й) на волне была периодика — вал публикаций по истории и литературе. Все самое интересное было в периодике. Даже книги были как периодика.

 

 

МОСКВА, 10 июня

"Несгораемый ящик" в ЦДХ на книжном фестивале. Сплошные накладки, все вкривь, все на нервах. С Гавриловым иначе не бывает. Серега раздобыл прожектор в последний момент, а так вообще сорвали бы выступление. Но потом после показа такая тишина! Никто не встает и не уходит. "Это очень сильное и без всяких уступок высказывание" — сказал наконец кто-то. Выпивали за углом в кафе. Бытовое безумие Тани Данильянц меня невероятно веселит. "Слушай, как я счастлива, что среди поэтов есть кто-то, с кем можно сходить в "Стрелку". Вчера там была очередь на вход, но нас пустили беспрекословно. Парное безумие. Вообще совпадений так много, что страшно. А эта ее история с доктором? Львовская? И эти художники в нирнзеевском доме заполночь, с которыми выпивали. "Черт возьми, где ты был десять лет назад?” Завтра летим всем семейством в Черногорию.

 

 

МОСКВА, 23 июня

Вернулись из Черногории. Десять дней как один. Море просто съедает время, особенно когда режим — завтрак, работа, купание, обед, сон, купание, ужин. Дом Любы, “любина куча” (по-здешнему) оказалась настоящая вилла. Странно что И.Я. так скромно описала ее. По вечерам с Петей смотрели чемпионат Европы по футболу. В кафе на набережной. Это Ульцин. Первый раз в жизни болел не за наших. Всегда болел за, но вот прошли все события декабря-мая, и больше не болеетя. Если им плевать на меня, почему мне не должно быть плевать на них? Но именно так они и играют. Русских в Черногории много, это, как я понимаю, такая большая русская дача, только на море. Русский человек чувствует свою ущербность только в Европе. А здесь он как хозяин и поэтому добродушен. Море идеальное, еда дешевая. Помидоры, сыр — божественны просто. Петя плавал, я нырял за звездами. Писал "Письмо Гека" (ужасно плохо). Решил его прикончить в Израиле (Новиков). Кто-то должен умереть, чтобы герой мог отрефлектировать смерть сверстника.

 

 

МОСКВА, 24 июня

Вадим принес файл с публикацией в Ташкенте. "Балансир и флюгарка", главка из “Музея”. Первый раз видел текст из романа сверстанным. И сразу видны мелкие огрехи. Но в целом неплохо. Тонконогий сказал, что у него болит зуб. Он не поедет. А один в Александров я не поеду тоже. К тому же завтра день рождения жены, надо на дачу, я ничего не успеваю. Гуляли с Яковом допоздна по городу. Москву спасают девушки, конечно, иначе смотреть в этом городе было бы совсем нечего. И как модно, со вкусом все стали одеваться (в метро). Шли мимо Жан-Жака, решили еще по бокальчику. Шабуров слоняется от столика к столику. Образ городского сумасшедшего: "Что нового у тебя?" - "Выпустил книгу". "Там есть женщины и любовь к Родине?" Не думаю, что он ждал ответа. Смешное, нелепое место.

 

 

ДУПЛЁВКА, 29 июня

Дожди закончились, первый солнечный вечер. Лёха на радостях запил («зачертил»). Какое все-таки удивительное слово. Тут и черта, и зачёркивать, и чёрт. Говорят обычно в третьем лице (Лёха про себя: «Лёха зачертил»). Вроде как «это не я, это он». Это доктор Джекил.

 

 

МОСКВА, 01 июля

С Карлушем на концерте Маклафлина. Он и Хуссейн, “Шакти” в Крокусе. У меня ворох записей с Хуссейном, я впервые услышал его вживую с “Кронос Квартетом” в Айове в 1999-м. Пластинка с “Оркестром Махавишну” была в советском детстве, откуда, интересно? Через десять минут после начала народ пританцовывал сидя в креслах. Закир играл блестяще, а М. уже старик, конечно. На длинные пассажи его не хватает. На бис не сыграли, что выглядело как-то обескураживающе (народ долго взывал). Зато успели на второй тайм финала. Кафе на Чистых. Испания уничтожила Италию, просто разгром. Те только следили, куда летит мяч. Правда, играли итальянцы вдесятером. Теперь придется красить крыльцо в деревне в цвета испанского флага (решил что покрашу в цвета победителей). Карлуш сообщил, что разогнали "Опенспейс". Это была, конечно, резервация, но какое это имеет значение, когда — ?

 

 

МОСКВА-ПИТЕР, 08 июля

На развод мостов, ура! Вдруг сообразил, что никогда и не видел этого.

 

 

МОСКВА, 23 июля

Вечер Дозморова в “Билингве”. Книга "Смотреть на бегемота". Стихи за десять лет и первая книга в Москве. По сути, дебют зрелого поэта. Читает не очень сильно, но стихи хорошие. Иногда совсем близко к Дьячкову. Я плохо знал его, но после большой публикации в “НЮ” (много переписывались) — с симпатией. В нем есть человеческие такт и тепло, и незамутненность поэтического взгляда. Большая редкость. Работает в Лондоне (банк). Хотя из новых его стихов почти ничего не понравилось. Пришел Алехин, вспомнили как "освежались" (его слово) в Самаре теплым шампанским. Костюков назвал стихи Д. молодежными (Алехин в сторону: "Это у Воденн. молодежные, а тут молодые, разница") Вообще многих было хорошо увидеть посреди лета.

 

 

РИМ, 29 июля

Рим лечит просто тем, что он есть и ты в нем. При том, что накануне бессонная ночь (пили с Родионовым и Вознесенским в садике “дома Ростовых”). Как хорошо в Риме, как хорошо тут закончить роман. Надо закончить. Эпилог (Белое море, Остров). Есть неделя, потом нагрянут мои. Хорошо. Рим это ведь время. Что еще нужно, чтобы делать прозу? Утром за стол, потом обед, потом работа, редактировать, сиеста — а потом все, свобода. То, что хотел найти, лежит на крышке шкафа, где год назад оставил. Вечером на нижнюю набережную. Левый берег отдыхает, теперь кафе на правом. Бродил, глазел. Ночью еще раз посмотрел "С вечера до полудня". Такой советский Чехов, почти дядя Ваня. И тема отъезда в 1981-м прошла цензуру. Завтра начинается суд над “Пусси Райот”. Боюсь, это суд над всеми нами.

 

 

РИМ, 30 июля

31 марта 1878 года в Петербурге слушалось дело по обвинению Веры Засулич, покушавшейся на жизнь градоначальника Трепова (он был ранен). Засулич сделала один выстрел и бросила пистолет. Она не собиралась убивать Трепова и не собиралась скрываться. Это был символический акт. Возмездие за то, что Трепов подверг телесному наказанию арестованного добровольца Боголюбова, а закон запрещал подобные наказания. То есть это был выстрел по идейным соображениям. По совести – человека, которому просто не оставили другой возможности (суды, выборы, пресса) протестовать против беззакония власти. Суд присяжных, войдя в обстоятельства, тоже поступил по совести и оправдал Засулич. По словам Кони, это был один из великих моментов русского правосудия. Засулич освободили прямо в зале суда, а когда власти спохватились, чтобы отменить решение, та была уже заграницей. Примечательно, что на вынесении приговора присутствовал Достоевский, и когда его спросили, как бы он поступил с Верой, тот ответил: «Ты свободна, но больше не поступай так». То есть осудил бы и тут же вынес помилование. 

 

 

РИМ, 01 августа

"Музей" закончен (восклицательный знак: “Ася!”). Месяц на доведение до ума. Потом опять надежды, опять планы, опять напрасные. Но я должен был это написать, а все остальное суета и чепуха. Буду писать, наконец, стихи. Соскучился по стихам.

 

 

МОСКВА, 07 августа

Писатель Коэльо высказался, что "Улисс" вредная для литературы книга и вообще это “один стиль”. "Аргументы и Факты" предложила прокомментировать. С одной стороны, что тут скажешь? Глупый человек сказал глупость. Но как хотелось просто поговорить о Джойсе! "1989 год, когда в «Иностранке» был впервые целиком опубликован «Улисс», стал рубежным для новой русской литературы годом. Утверждение, что «Улисс» — это один стиль» — смешно. «Улисс» - одно из самых страстных и…выстраданных произведений ХХ века. И не видеть этого за стилем невозможно. Главные для любого человека темы - изгнание, национальная идентичность, сексуальная и интеллектуальная свобода, отношение к традиционным религиозным и семейным ценностям, к традиционным литературным жанрам — все это темы, поднятые Джойсом и, главное, пережитые им на собственной шкуре. И если товарищу Коэльо эти ключевые для каждого сколько-нибудь разумного человека вопросы непонятны, если для него это «один стиль», то это беда Коэльо, а не Джойса, и тем более не наша с вами. Вообще выпады подобного рода, если рассматривать их отдельно от коммерческой составляющей, есть общая тенденция современного мира. Тенденция «среднего», общедоступного принижать исключительное; принижать то, что требует эмоционального и интеллектуального усилия. Это такой бунт кока-колы против великих вин Франции или Италии; Церетели и Шилова — против Рафаэля и Малевича. Средний уровень ненавидит великое интуитивно, из самосохранения, поскольку ему неохота, чтобы его каждый день тыкали в собственное ничтожество. То же самое происходит везде. Например, в современной русской поэзии, где на первом плане поэты исключительно средние. Это общая тенденция всех времен и народов (вспомните, сколько травили самого Джойса). Бороться с ней бессмысленно до тех пор, пока Джойса не начнут изымать из библиотек. Время есть время, и оно все расставит все по полкам. Полки для книг Джойса и Коэльо находятся не просто в разных отделах — в разных магазинах".

 

 

ДУПЛЁВКА, 10 августа

Приезжал Толя, он будет ставить избу на фундамент. Мужик вроде с руками. Лицо всё во вмятинах, нос на боку. Руки-клешни. Рядились с ним, он берется еще обрушить коридор и сделать заново. Взял 40 тыс. на материалы. Итого 105 за работу (без учета коридора). Это все что у меня есть на сейчас, что накоплено. Но вообще удивительно: приехал незнакомый мужичок, ударили по рукам, взял деньги. Кто? Откуда? Все на честном слове. Вот деревня. Вечером узнал, что умер Фоменко. Грустно, какое-то невосполнимое тепло уходит от нас. Хотя то, что я видел у него в театре, это только вариации на тему его гениальных "Плодов просвещения", которые когда-то шли в Маяковке.

 

 

МОСКВА, 16 августа

"Московские Новости" предложили прокомментировать (по телефону) столичные памятники. Сегодня в газете вышло: "Памятник Жукову вписавшимся в жизнь города никак не назовешь, разве что обилие шуток в адрес жуковского коня свидетельствует, что москвичи этот памятник по-своему отметили. Это вообще московская традиция — с юмором относиться к официальным памятникам. Место для маршала, надо сказать, выбрали крайне неудачное: здесь и часовня, и центр мира, куда бросают монетки, и ряженые Ленин со Сталиным. Сам Жуков в этом окружении, несмотря на всю свою грозность, приобрел какой-то балаганный вид. Да он и поставлен как памятник для туристов, которым все главное в Москве нужно ухватить побыстрее. Для них это одна большая ярмарка: вот матрешки, вот Жуков на коне, вот Иверская часовня, вот Ленин в кепке, выбирай, с кем фотографироваться. Для москвичей же Манежная площадь, точнее то, что от нее осталось, давно безжизненна. Думаю, критерий, которым можно пользоваться, если мы говорим об интеграции памятника, это наличие какого-то интимного пространства, которое позволяло бы тебе вступать в контакт с эти местом. Нельзя просто воткнуть памятник, как фонарный столб, посреди улицы. Так в Камергерском переулке воткнули Чехова — к нему не хочется ни подойти, ни присесть, ни выпить. Кстати, одним из критериев вписанности памятника в жизнь города для меня еще с юности было простое соображение: можно рядом с этим памятником выпить или нет? Выпить раньше было особенно негде и памятники делились на те, где это возможно, где есть какая-то зона укромности, интимности, и на те, где этой зоны нет. Вот прекрасные памятники — Окуджава, Бродский, возле них можно выпить, с девушкой к ним прийти, посидеть, поболтать. Как ни странно, некоторые советские памятники тоже такое пространство умели создавать. Был, например, памятник Якову Свердлову на площади Революции, известное тусовочное место хиппи — с прекрасным газоном вокруг, где можно была поваляться. Еще одна группа памятников — старые советские монументы, которые сейчас вдруг по-новому зазвучали. Как Лев Толстой во дворике Союза писателей на Поварской. Понятно, что он стоял в совершенной изоляции, за решеткой. Сейчас, поскольку все флигели этого особняка заняты кафе и ресторанами, толстовский памятник попал в какую-то булгаковскую атмосферу, и в этом сочетании Булгакова с Толстым тоже есть привкус абсурда. В 1989 году я там в Союзе писателей подрабатывал сторожем ночным, у меня были ключи от всей усадьбы. Выпивалось под Толстым тоже, кстати, неплохо, тем более что он обсажен яблонями, так что закуска к портвейну в сезон всегда имелась. То, что общественное движение облюбовало Абая, мне кажется очень символичным. Логично, что протест, который не имел никакой программы, закончился у памятника не известному никому из нас поэту, который неведомо где жил и непонятно что писал. Оппозиционное движение пришло к немому (писавшему на чужом языке) поэту. Почему не к Высоцкому — вот, казалось бы, человек активного протеста? Вполне понятно почему. У Высоцкого все определенно: вот добро, вот зло, не будь таким-то, делай то-то. И если ты выходишь к Высоцкому, тебе нужно предъявить какую-то четко артикулированную позицию. К Высоцкому, в отличие от Абая, нельзя прийти пустым".

 

 

МОСКВА, 17 августа

С Яковом у суда в Хамовниках. Толпа, но не слишком большая. Почти все ТВ-каналы. Акунин, Пархоменко, Рубинштейн, Бильжо, Романова. Пенсионеры на лавке ("так им и надо"). И так считает большинство обывателей. То, что девицы показали нам, на что власть готова пойти, какие границы нарушить — не приходит им в голову. Вот самое ужасное (скудоумие). А сколько зависти у музыкантов? (Макаревич). Дело же не в славе. Но нет, не могут. Завидуют и злятся. Без пяти минут шесть вынесли приговор: 2 года. А ведь все втайне надеялись! Остаток вечера сидели по кабакам. Как-то надо жить дальше. Но как? Воздух просто отравлен всем этим. И тут позвонила Люська из деревни. Заговорщицким тоном: у тебя уже фундамент! Работают! Значит, надо везти деньги.

 

 

МОСКВА, 02 сентября

Два дня на Бахрушина жила Аннелиза, она в Москве после Ясной Поляны. "Как у тебя здесь тихо!” На ее вечере выступал Солонович, у него вышел Белли. Помнит, что я писал про его публикации в "Иностранке" (10 лет назад!). Говорил тогда жене: "Это очень злой критик, если он похвалил, то...". Но в газете ты обязан быть злым, иначе… Автопереводы А. слабее, но сами стихи (особенно плачи по ИБ) неплохи. Подарила мне альбом своего мужа, он художник, серьезная живопись.

 

 

МОСКВА, 03 сентября

Сократили "Несгораемый ящик" до 15 мин., и отлично. Звук записали на “Культуре”, спасибо Ксюше. Вообще получилась довольно радикальная вещица. Вопрос один, как ее подать, как и кому показывать.

 

 

МОСКВА, 04 сентября

Если бы человек знал время своего конца (получал бы, как при раздаче карт, в самом начале жизни) — страшно представить, в какую даль умотало бы человечество. Но мы ни во что не верим и ничего не боимся, и живем так, будто впереди вечность.

 

 

МОСКВА, 06 сентября

Ужинали у Лили, основное блюдо — Шемякин. Видно, что все эти смотрины для него это усилие, которое они (он и его жена) плохо скрывают. Но ему надо продавать картины, так что... В кепке и галифе он похож на персонажа своих картин. Он отличный театральный художник. По левую руку восседал Рене Герра. В нем есть купеческое обаяние. Бэлза опоздал, был на “Книге года”. В поэзии дали "Избранному" Рыжего, это "Искусство 21 век", т.е. банк “ВТБ”.

 

  

ТАЛЛИНН, 06 сентября

Поехали все вместе на мамин день рождения в Таллинн. Такой сюрприз ей — я, Катя, Петька. Так непривычно, когда аэропорт в городе. Сколько я здесь не был? С 1988-го. Путешествовали с Т. через Питер. Хипповали, типа. Прятались от дождя в видеосалоне. Ночь на вокзале. Город и сейчас крошечный, такая большая деревня. В центре группки туристов, дальше пустые кварталы. Охотно говорят на русском, если умеют. Фантастическое обилие икон в антикварных, вот что значит портовый город. Сколько всего через него вывезли в революцию, страшно представить. И вот — кое-что осело.

 

 

ТАЛЛИНН, 07 сентября

Облака над морем идут грядами — как на струнах. Как я люблю этот балтийский ход. Но ветер! вообще ехать в северный город осенью не самая лучшая идея, если бы не день рождения мамы. Петя везде, и в аэропорту, и в кафе — без тормозов. Это после лета на даче (плюс мама и бабушка на подхвате). Хотя со мной тихо. Вернусь, надо ехать в деревню, заканчивать с романом и сдавать его.

 

 

ЛЬВОВ, 12 сентября

Львов хорош, конечно, ночью, когда не видно никого из местных. Когда вообще нет людей. Пусто и тихо-тихо. Дома словно отряхиваются ото сна и оживают. Брусчатка дышит, переливается, скрипит. Листья дрожат. Что-то от Тбилиси есть в этом ночном Львове. Вышел ночью, не удержался. После шума и толпы на открытии книжной ярмарки — волшебство. Доктор с И. после Карпат, Цветков после Грузии, я из Таллинна. Данильянц после Венеции (в диких разноцветных чулках).

 

 

ЛЬВОВ, 13 сентября

Умер Аркадий Драгомощенко (рак). Мы общались совсем немного (в самом "начале века", когда делали газету). Но вот он умер — и острая жалость потери. Как мы хорошо разговаривали в Питере в его любимых садиках. “Щелчок” в Борее, это ведь он устраивал (и Скидан). НБ. его называла "Драго", мы тогда вместе с ней часто в Питер мотались. Его стихи никогда меня не трогали, но это было совсем неважно, потому что был Человек. В той области литературного эксперимента, которым он занимался, главное было идти до конца. Быть верным себе. Он — был.

 

 

МОСКВА, 27 сентября

Звонок из “Нового мира”: это что, верстка? Но мы раньше мая не сможем напечатать ваш роман! Сказал, что сверстал, чтобы было удобнее читать. А “Бельские просторы? У нас право первой ночи! А вы у них!” В “Просторах” вышла только одна главка. “Тогда ладно”. Надо все объяснять редакторам как детям. Завтра снова летим в Черногорию, так понравилось летом, что решили повторить перед зимней спячкой. На неделю, а работы нет (роман сдан). Что делать? Вспомнил, как спросил Асара Эппеля, который уезжал на Крит по моей наводке: “Что будете делать-то, Асар Исаич, ведь две недели, долго?” “Ни-че-го”, — с наслаждением ответил он.

 

 

ЧЕРНОГОРИЯ, 28 сентября

Взял с собой "Хранителя древностей". Читаю и не верю: вот моё, мой. Человек, который только что вышел из комнаты за сигаретами. Интонация, герой, взгляд: мой “Музей” весь отсюда. Хотя читал впервые в студенчестве и забыл, конечно (запомнил только сравнение “вершины гор как розовые крылья”). А "Хранитель" остался во мне. Какое это вообще счастье, находить вот так, через время — своего. Точно так же недавно перечитал Газданова "Ночные дороги". То же ощущение.

 

 

МОСКВА, октябрь

Зашел во "Время" за своими книгами, встретил во дворе Гандлевского. Удалились во дворы. Подарил ему “Якуба”, он сунул в портфель, где звенели бутылки. "У меня это на пять дней". Я отказался, сославшись на свои пять дней. Рассказал про деревню, он загорелся. "Я человек на подъем легкий". И вдруг: "Мне скоро на пенсию". Вечером узнал, что у него в “Корпусе” выходит трехтомник.

 

 

МОСКВА, 24 октября

Умер Александр Ревич. Он всю жизнь писал, кроме стихов, еще поэмы, поэтому когда я познакомился с ним (в конце 90-х), нам было о чем поговорить — я ведь тоже пробовал писать поэмы. И тогда, и еще больше теперь я думаю, что поэмы это исключительно продукт времени, его вербальная форма. Поэмы пишутся тогда, кода много времени мелькает за короткий период, т.е. когда меняются эпохи. За несколько лет может исчезнуть эпоха, и я это прекрасно знаю (90-е). И ты можешь почувствовать, что эта такое, время - когда время так быстро уходит. Революция, война, оттепель, застой, рынок и т.д. У каждого в поэмах своя временная воронка. У Ахматовой, у Бродского, у Рейна. И у Ревича, у которого такой воронкой стала, таким швом была война. Наверное, три мои поэмки из “Щелчка”, которые написаны между совком и рынком, — тоже из-за этого возникли. Из-за того, что тогда отдал швартовы большой кусок времени.

 

 

<