Глеб Шульпяков

У.Х.ОДЕН: TABLE TALK

У.Х.ОДЕН: TABLE TALK

Осенью 1946 года Оден читал курс лекций в нью-йоркской Новой школе социальных исследований. На дополнительный дневной семинар к нему пришел молодой человек, выпускник Гарварда и поклонник творчества поэта. Звали молодого человека Алан Ансен.

В тот день Оден читал лекцию о «Виндзорских насмешницах» Шекспира, рассуждая в том смысле, что сама пьеса скучна, а вот опера Верди «Фальстаф», написанная на ее основе, гениальна. «Поэтому предлагаю перейти ко второй части нашей лекции», — сказал с кафедры Оден и достал проигрыватель с пачкой грампластинок. В аудитории зазвучал Верди.

Неизвестно как относились к Одену его студенты, в то время он еще не был «великим поэтом ХХ века», срок его пребывания в Штатах сводился к семи годам, и только последний из них он прожил в качестве гражданина этой великой страны. Но ведь и Набоков еще не был автором «Лолиты», когда устраивал представления на собственных лекциях. Единственным человеком, который подошел к Одену после лекции, был Алан Ансен. Он предложил помочь со стопкой пластинок, Оден согласился. По дороге они разговорились. Оказалось, что Ансен пишет курсовую по обширному поэтическому опусу Одена «Море и зеркало» и зачитывается ранней лирикой поэта, напечатанной в «Рэндом Хаус». По поводу переложения литературных сюжетов для оперы Ансен заметил, что на этом поприще Верди знавал и провалы — «взять хотя бы „Эрнани“ Гюго», — и процитировал Одену на память фрагменты из других пьес Шекспира.

Это было неожиданно смело и в духе самого Одена. Вскоре они подружились, если так можно выразиться о людях разных поколений, культурных традиций и — возможно — разной сексуальной ориентации. Оден стал часто приглашать Ансена после лекции — посидеть в баре или зайти на рюмку хереса домой. В то время Оден, расставшись со своим любовником Честером Каллманом, жил анахоретом и Ансен кое-как скрашивал вечера поэта. Постепенно молодой человек стал выполнять некоторые обязанности литературного секретаря. Именно Ансен перепечатал на машинке раннюю версию сборника эссе Одена «Рука красильщика» и рукопись либретто к опере Стравинского «Похождения повесы». Он же помог Одену в работе над антологией английской поэзии и древнегреческой литературы.

Все это время Ансен не расставался с блокнтом. Он записывал лекции Одена, но по мере сближения стал фиксировать и его повседневные разговоры. Случалось это, как правило, во время таких вот посиделок в кафе или дома под красное сухое или martinis, когда речь Одена приобретала афористичный блеск и точность, а Ансену оставалось только вовремя подавать реплики и стенографировать. Можно сказать, что «Застольные беседы» («Table Talk») с Оденом — это еще и шедевр ручного труда в эпоху, когда магнитофон не стал бытовой техникой. Время их активного общения, однако, довольно быстро подошло к концу. В 47-м Оден помирился с Каллманом и уехал за океан, пути собеседников разошлись. Оден все чаще проводил время в Европе — на Искье (Италия) и в Австрии. Ансен тем временем сблизился с битниками и Берроузом, его все больше увлекала их стилистика. Несколько раз они встречались — в Афинах и Венеции. С 1967 года Ансен раз в год на неделю заезжал к Одену и Каллману в австрийский Кирхштеттен. В 70-м они втроем совершили паломничество в Иерусалим и больше уже не виделись — через три года великий поэт и мыслитель ХХ века, У. Х. Оден, умер.

Рукопись «Table Talk» тем временем оказалась в нью-йоркской публичной библиотеке. Ею все чаще пользовались исследователи творчества Одена, ссылаясь в работах на те или иные высказывания поэта из рукописи Ансена. Вскоре встал вопрос об издании самой рукописи — что и было сделано в 80-е годы. К моменту публикации «Table Talk» уже существовали «Диалоги с Оденом» Ховарда Гриффина. Правда, мыслитель и писатель, Гриффин играл в них роль равноправного собеседника и подобная ситуация — как и присутствие диктофона — настраивала Одена на ответственный разговор о «серьезных вещах». Другое дело — Ансен. С Ансеном Оден мог не церемониться. С Ансеном Оден разглагольствовал по собственному усмотрению — а что там записывает этот парень, бог знает. В ту одинокую пору жизни ему нужен был собеседник, «уши» — чтобы формулировать и шлифовать, проговаривать мысли. Роль Ансена сводилась к провокационным вопросам, которыми он просто подливал масла в огонь оденовского красноречия.

Когда «Table Talk» был издан, критики деликатно намекнули, что великие поэты бывают в обычном разговоре чудовищными болванами, так что не следует принимать высказывания Одена слишком серьезно. Литературный аналитик и не мог бы подумать иначе. Одако простой читатель помнит, что мы имеем дело с сырым материалом разговорной речи, которая просто не любит полутонов и автоматически стремится свести любое высказывание к максиме. «Table Talk» — это и есть такая автоматическая, спонтанная речь. Источник ее радикализма, однако, не в том, что автор не понимает того, о чем говорит, а в том, что, наоборот, знает предмет разговора слишком хорошо и теперь, за рюмкой, может позволить свести серьезную мысль к двум фразам провокационного свойства. Что в характере не только поэтического мышления, но и самого Одена, который до конца жизни оставался поклонником другого великого «афориста» — Оскара Уайльда.

Если классические «диалоги» — «С Оденом», «Со Стравинским», «С Бродским» и т.д., выстраивают контекст внутри самих себя, то «Table Talk» в этом смысле абсолютно беспомощен, а потому часто работает против своего автора. Комментарий же способен «оперить» высказывание Одена контекстом, поскольку почти каждое «разговорное» утверждение поэта можно найти в развернутом виде в его же эссе или стихах, или в музыке упоминаемых опер. Найти — и сопоставить. А сопоставив, проследить работу мысли по мере ее превращения в устную речь (и обратно, соответственно). Именно эту цель и преследуют комментарии, помещеный в данной книге.

И еще: «Table Talk» очень американская книга. Она попала ко мне в руки по случаю, я купил ее в книжном магазинчике «Prarie Lights» в Айова-сити — в 1999 году, когда я только открывал эту великую страну. Читая книгу, я чувствовал внутреннее созвучие, ведь разговор в ней идет с постоянной оглядкой на две мировые системы, в которых жил Оден, на европейскую, (а точнее, английскую) и американскую. В этой книге Оден —новый американец, тоскующий по консервативным, традиционным ценностям. И он же — англичанин-иммигрант, который в восторге от достижений «американской демократии». И это именно тот «букет» чувств, который и сегодня испытывает человек, пересекающий Атлантику. Книга «Table Talk» неожиданна еще и опытом переселенца, которым невольно делится Оден со своими читателями.

В этой книге Оден — поэт, требующий особого для поэта статуса в стране с «горизонтальным» обществом. Он же и активный член этого «горизонтального» общества. Он регулярно ходит на выборы и с ужасом смотрит на катастрофические последствия Второй мировой для Европы с ее традиционно «вертикальными» обществами. Переходы от одной системы мышления к другой происходят внутри текста с головокружительной скоростью. На вопрос о Паунде Оден отвечает, что не приемлет его политических воззрений. И тут же — на предложение прочитать новую главу его «Cantos» — реагирует: да, непременно.

«Table Talk» это одновременно и быстрое, и очень медленное чтение. За каждую фразу здесь отвечает система прожитых ценностей и просто реальный человеческий опыт. В этой книге Оден живет в лучшую пору своей жизни. Сорока лет от роду, он уже ушел от марксизма и Фрейда, но еще не безнадежно «вошел» в христианство и философию Кьеркегора. В этот период жзни он на перепутье — слушает оперы в «Метрополитен», тоскует о возлюбленном. Он сопоставляет и мыслит, и несмотря на количество выпитого, которое упоминается в книге, Оден живет в самую трезвую пору жизни. Ничего еще не решено. Война окончена, но никто не представляет ее кошмарных последствий. Век тревоги достиг высшей точки траектории — и замер в пространстве Истории. Что будет дальше? Третья мировая? Эра милосердия? Как повернется судьба Одена и «всех этих Соединенных Штатов»? Европы и Англии? России? Литературы?