Глеб Шульпяков

САМЕТЬ

Саша вернулся из деревни и уехал на несколько дней в Германию, и снова вернулся. Теперь, когда он был свободен от того, чтобы писать или обдумывать то, что пишешь, он втянулся семейный быт с его размеренным «в-школу-на-теннис-и-рисование», в поликлинику и на английский. Он хотел забыть то, что еще недавно занимало его мысли, и скоро, действительно, почти перестал думать: о неудачной работе, о нелепом приключение с Леной; вообще обо всем, что связано с внешним миром, куда теперь он старался совершать только короткие вылазки. Вот только зима, она всё не кончалась, она тянулась как хобот, одинаково темный и душный, и уже через две недели после Германии (где на окнах давно стояли горшки с геранью) – он почувствовал, что нужно ненадолго переменить образ жизни, чтобы пережить этот, казавшийся бесконечным, короткий и самый страшный остаток тьмы. А там и весна, и все самой собой как-то образумится, думал Саша. Лишь бы не видеть этих синих тоскливых сумерек, где зажигаются окна. Только бы исчез желтый фонарь, в лучах которого быстро летит снег, как будто весна и лето  промелькнули, а он не заметил, и вот зима взялась за них по новой. Но куда уехать? И он звонил Юре.

Юре ехал по делам в Ростов и Саша с радостью соглашался. В Ростов так в Ростов, конечно. А там недалеко до Ярославля. Ты как, не против? спрашивал он Юру. Соборы, Волга. Зимой красиво. А на обратном пути заедем в Тутаев, там фрески.

Юра был не против и через два дня выехали. Машина проползла по Москве, они с трудом выбрались в область и только за Королевым Саша облегченно расстегнул куртку. Радиостанции с их разнообразно пустыми новостями исчезли из эфира, вокруг лежали пустые белые поля, а лес темнел; в стекло летел снежок. Дорога то плавно поднималась на холмы, то опадала, и время, раздерганное городом на часы и минуты, возвращалось в свое русло.

Засветло они въехали в Ростов. На остановке Юра передавал какому-то типу папку с документами и было слышно в открытое окно, как тяжело ухает колокол. Теперь они были свободны, но за Переславлем Саша обнаружил, что не взял паспорт, я забыл документы, сказал он упавшим голосом, я без паспорта. А ты? спрашивал одним губами. Юра секунду думал, потом мрачно качал головой: «я тоже». Так, не начавшись, поездка срывалась, Москва не отпускала.

Из-за такой глупости, из-за глупой мелочи… Почему ты-то? набрасывался Саша. Юра молча прижимал машину к обочине. Обратно? Разворачиваемся? спокойно спрашивал он. Саша качал головой. Уверен? А как же гостиница? Без паспорта? Поехали, как-нибудь устроится, упрямо отвечал Саша. Умоляюще смотрел на Юру. Тот соглашался. Как только решение было принято, Саша моментально успокаивался, теперь он даже насвистывал. Неизвестность, на которую они обрекали себя, почему-то казалась ему надежнее. Они въехали в  пригород, в воздухе запахло химией. Выбрали в интернете первую гостиницу, это был дебаркадер на набережной. Повинуясь указаниям бесстрастного женского голоса, пропетляли по заснеженному городу, обогнули парк, где полыхал костер, – и с треском ломая лед на дороге спустились на нижнюю набережную. Вы у цели, сообщил голос.

Я вас поняла, улыбнулась щуплая девушка за стойкой, когда Саша рассказал про паспорт. Мне только надо спросить у старшего менеджера. Она снимала трубку и лицо ее принимало строгое школьное выражение. Нет, у них ничего нет, только права и кредитки. Нет, на одну ночь. Хорошо, понятно. И, вскинув белесые ресницы, тем же деланно вежливым тоном сообщала: к сожалению, ничего для вас сделать не можем, таковы правила, приносим свои извинения.

Они выходили на улицу, Саша растерянно закуривал. Смотрели на Волгу, белевшую в сумерках за деревьями, всю в черных рыбацких точках. Молчали,  обескураженные ее торжественным безразличием и к паспортам, и к рыбакам, и вообще к людской жизни.

Две следующих гостиницы отвечали тем же. Снова сигарета, снова пар изо рта. Через четыре часа будем дома, напоминал Юра. Но Саша не хотел. Вот, еще одна, говорил он. Последняя. Поехали.

Там-то, в «Юбилейной», отделанной с провинциальным шиком в стекло и мрамор, все неожиданно складывалось – так, как они уже не надеялись. Полная женщина за стойкой  вздыхала, кивала. Они оформлялись – Юра по правам, а Саше поверили на слово (он помнил свои паспортные данные). Завтра утром придет скан, у вас будет распечатка, обещал он. Ну что с вами поделаешь, та поправляла светлое, похожее на больничный халат, платье. Не выгонять же, ночь на дворе. Давайте ваши данные. Вечно, москвичи, с вами.

Они расплачивались и шли за фонтан, где лифты.

Первый барьер пройден, говорил Саша. Какой барьер? пожимал плечами Юра. По стеклянной стене фонтана беззвучно стекала вода.

Огонь в парке, который Саша принял за костер, был вечным огнем. За обелиском тянулась аллея, а дальше в темноте матово мерцали закомары большого храма. Храм был закрыт. Через овраг боком светился большой купол, похожий на противовоздушный шар, но и эта церковь уже закрылась; одиноко белела беседка. Они выходили на верхнюю набережную. Теперь вместо Волги чернел провал. Пустота, обозначенная сверху парой ледяных звездочек-точек, а внизу огоньками моста. Но странно, эта черная пустота казалась не такой безысходной, как большое заснеженное поле с рыбаками, какой их встретила Волга всего два часа назад.

Надо бы в магазин, вспоминал Юра. Тут же подворачивался и продовольственный. В тепле Сашины очки запотевали. А потом он присвистывал. Смотри! оборачивался к Юре. Это были витрины, по-старому украшенные пирамидами из консервных банок и шеренгами бутылок с маслом и лимонадами. Зеркальные витрины удваивали все это бакалейное богатство и Саша с удивлением разглядывал обертки: «Коровка», «Раковая шейка», «Театральные»…

Я думал, их давно не выпускают, говорил Юра.

Торговали в магазине тоже по-старому, сперва требовалось назвать продавщице товар, потом она что-то чиркала карандашным огрызком на газетной бумажке. С этим клочком следовало пройти к кассе, оттуда, оплатив товар, вернуться с чеком. Там-то, у кассы, и случился инцидент. Хотя? Просто в дребезги пьяный тип, он пытался сосчитать на ладони деньги, то и дело роняя мелочь – и Саша, не вытерпев, протянул свой газетный клочок в кассу первым. Тип очнулся, словно только и ждал этого. Чо, мля? захрипел он. Ты, мля, чо? Ты куда, мля?

Но Саша уже получил свой чек и спешил обратно.

Саша ждал продавщицу, делая вид, что не имеет отношения к пьяным выкрикам. Не, мля! Чо! Ты! все громче доносилось из соседнего зала. Его сдерживали собутыльники, такие же ханыги, но тип ярился только больше. Дело шло на секунды, но звать продавщицу означало звать на помощь. А Юра к тому времени все купил и вышел курить на улицу.

Наконец дверь в подсобку стукнула и за стойкой объявилась девушка. Еле шевелится, с ненавистью смотрел на нее Саша. У кассы между тем продолжались толкотня и сопение; наконец тип вырвался; раздались его быстрые неуверенные шаги и в ту же секунду очнулась треклятая продавщица. Саша схватил воду и пошел к выходу. В спину ему понеслось матерное. Саша почувствовал как  приливает кровь. Он пугался собственной ярости, что сейчас она заставит его сделать непоправимое. Только не оборачивайся, говорил он, сжимая бутылку. Не смотри назад. Уходи скорее.

…Юра курил на улице и Саша, подхватив его под локоть, увлек за угол. Не любят в народе писателя, усмехался Юра. Машина трогалась. В ту же секунду в зеркало заднего вида вваливались пьяные. Троица беззвучно кривлялась в зеркале, пока машина не выехала на площадь. Сделав круг, они спускались на той стороне к гостинице и парковались перед входом.

Только поднявшись в номер, только под струями душа эти удушающие, слепые приступы ярости стихали. Саша представлял потасовку среди стеклянных витрин, крики и осколки, и местную милицию, которая вряд ли отнесется с пониманием к двум столичным да еще без документов. И ночь в отделении, и так далее… Второе препятствие пройдено, говорил он себе, обхватив огромную, как в детстве, гостиничную подушку и безмятежно засыпая. То, что других машин с московскими номерами перед гостиницей не было и вычислить их ничего не стоило – не приходило ему в голову.

На следующий день они решили, как и собирались, заехать в Тутаев и теперь, перед выездом, Саша попросил карту. Зачем? Юра рылся в бардачке. Есть навигатор. Но Саша хотел представлять, куда они едут. Наконец атлас отыскался. Он раскрыл его и стал изучать область. Он искал в  Костромской, где никакого Тутаева не было, а были Петрилово, Векша, Сосенки… Саша переворачивал страничку атласа. Дубровичи, Тетюши, Саметь.

Саметь? Саша перечитал название и даже повторил вслух, словно пробуя на язык. Какое знакомое слово. Он посмотрел на Юру, который уткнулся в  навигатор. Снова на карту. Под Костромой, а вот и Волга. Саметь, Саметь…

Маршрут построен, объявил навигатор.

Ну что, едем? повернулся Юра. Что случилось?

Саша не ответил, он снял шапку и прижал к уху трубку. Только бы она услышала звонок. Только бы она подошла к телефону. Алло? Алло! Да, привет. Нет, еще в Ярославле. Слушай! Вот какое дело. Мы тут… И он рассказал матери, что нашел на карте.

Да, это она, ответила та. Нет, это должно быть рядом. Вы хотите туда поехать? (Саша кивнул – да). Но там никого не осталось… тем же рассеянным голосом ответила она. Перезвони оттуда, ладно? Да, конечно. Слушай, сказал он Юре, повесив трубку. Судьба или случай? Саметь, семьдесят километров. Я расскажу по дороге.

Саметь было село на Волге, откуда считался родом Сашин прадед и вся семья по материнской линии. Все что он знал о нем, он знал от матери, у которой была его старая фотография и рулон миллиметровки с вычерченной родословной. А та знала от своих теток, его дочерей, которых она раньше регулярно навещала на Волге. Это было в 70-х, когда Саша учился в начальной школе. Иногда мать брала его с собой – туда, где доживали свой век эти, как ему казалось, злые старухи с холодным и цепким взглядом, их родственницы. Шуя, Кинешма, Плёс. Одинаково унылые, с крышами под крашеными суриком и заросшими лопухами заборами, городки – с одной улицей, которая тянулась вдоль стоячей, похожей на вытянутое озеро, Волги. Да, особенно Плёс. Ему было скучно, через два дня все овраги излазаны, а велосипед сломан. А мать, наоборот, наслаждалась тишиной и разговорами. И сейчас Саша жалел, что не слушал эти разговоры. Потом, когда старух не стало, а дом продали, история забылась, Саша к ней больше не возвращался, а мать не напоминала. Все, что Саша знал, что прадед, отец этих пятерых или шестерых (он всегда путал) старух, был священник и что перед самой войной его забрали в ЧК, где он сгинул. Ничего, кроме фотографии, которая стояла у матери на комоде, от него не осталось, даже могилы. И названия села, которое иногда всплывало в разговорах, когда к ним приезжали родственники из Таллинна, тоже каким-то боком связанные с тем невысоким коренастым человеком в рясе, который годами упрямо смотрел мимо Саши с желтой фотографии – как будто разглядывал что-то за спиной и у фотографа, и у своих нерадивых потомков. И вдруг эта Саметь, вот она. Всего семьдесят километров. Судьба? Случай?

Все это Саша рассказал по дороге в Кострому. Он говорил возбужденно, даже с восторгом, чтобы не чувствовать сердце, которое замирало от мысли, что, не разверни он утром атлас, все сложилось бы по-другому.  

Хотя что сложилось? Они просто едут.

Юра слушал, хотя и делал вид, что недоволен тем, что Саша меняет маршрут, втягивает в авантюру. Но из таких историй чаще всего и складывались их совместные вылазки, взять хотя бы львовскую колокольню в мертвой деревне или могилу художника Сороки. Юра знал это и соглашался, только для виду недовольно отмалчиваясь. Я помню только Плёс, продолжал Саша. Теток этих, старух – постой, как их звали? Нину и Аню, поповских дочек.

Нина всю жизнь прожила при Ане приживалкой и осталась бездетной. Саша этих старух хорошо помнил. Сухую, капризную Аню, ее «вострое» лицо и белые как снег волосы. А Нина, наоборот, была крупная и рыхлая, с высоким, не по-женски выпуклым, умным лбом. Один глаз был у нее затянут мутной пленкой и Саша боялся смотреть в него. Их дом стоял прямо на берегу. Двухэтажный, каменный. С умывальником в сенях, куда бабка Нина водила его по темному коридору. Ее сухие тонкие пальцы, как по-птичьи цепко они впивались в его  руку. Резной, похожий на готический собор, буфет и как в окнах проплывали корабли. Представляешь? говорил он Юре. Сидишь за столом, а мимо чашки плывет теплоход.

Юра неопределенно хмыкал. Он чувствовал, что этими рассказами Саша уговаривает его. Уговаривает и оправдывается. А может быть, он просто пытался подготовить себя к тому, что их ждало. А что их ждало?  Дорога до Костромы была пустой и машина неслась, подлетая на незаметных горках. День начинался солнечный, снег искрился. Подпиравшие небо поля были утыканы черными крышами избенок и свечек-колоколенок. А где-то за полями, внизу – пряталась Волга.

Солнце светило по-весеннему ярко и ближе к полудню на дороге засверкали лужи. Теперь небо стало нежно-голубого, как на итальянских фресках, цвета – всё в трещинах от печных дымков. На сугробах по сторонам дороги часто попадались грачи. Они брезгливо отскакивали, если машина проносилась близко и Саша зачем-то разглядывал их в зеркало. Они напоминали ему ожившие и сбежавшие с вешалки пиджаки и фраки.

Жирные надменные  птицы, думал он.

Чего улыбаешься? спрашивал Юра.

Год назад, когда вышла Сашина последняя книга, он старался выглядеть такой же важной птицей. Кого-то изображал из себя на радио, делал умное лицо по телевизору. Смотрел со стороны, хорошо ли, важно ли выглядит, соответствует ли тому, кем его считают. Но прошел год и жизнь повернулась так, что теперь ему было смешным то, что еще недавно он считал важным. Он – тот, прежний – был сам себе смешон. Как это глупо и жалко, улыбался про себя Саша.  И как хорошо, что этого нет больше.

Ровно в полдень они перемахнули по мосту через Волгу и поднялись в Кострому. Отраженные в голубых лужах, знаменитые торговые ряды двоились, и опрокинутая каланча пожарки тоже. Сделав пару кругов по лужам, Юра нашел нужный поворот. Но теперь, когда до Самети оставалось двенадцать километров, Саша опомнился. Давай, что ли, кофе, предложил он. Смотри какие кофейни. А?  Ему вдруг стало неловко, что вот так, с наскока, с московской наглостью и легкостью они сейчас ввалятся, разбрызгивая лужи – и куда? в то, что он с детства считал далекой жутковатой сказкой. Да бог с ним, с детством – ввалятся и дальше, в прошлое, с которым связан уже не он, но его мать, ее давно умершие тетки и этот замученный священник, упрямо смотревший мимо Саши со старой  фотографии. И со всем этим надо будет что-то делать. Не матери или Юре, а ему, Саше, который через двенадцать километров откроет ящик Пандоры, закрыть который будет вряд ли возможным, слишком много накопилось на дне этого ящика. Судьба? Случай?

Кофейня пустовала, девушки-официантки быстро обслужили их и теперь болтали, с любопытством поглядывая из-за стойки. Чем тебе не невесты, подшучивал над Юрой, который жил один, Саша. Он просил еще кофе, чтобы получше разглядеть ту, светленькую – и не думать, что ждет дальше. Ну, как тебе? спрашивал. Тот отмахивался: поехали? Но Саша нарочно тянул время. Он снова стал вспоминать. Он рассказал, как однажды, не усидев в сонном Плёсе, упросил мать отпустить его. У нее было рассеянное, благодушное настроение и она, действительно, уступила. В шесть утра старухи посадили его, школьника, на «Ракету», которая шла мимо Костромы в Ярославль. Там он купил билет на поезд и к вечеру очутился дома, в подмосковном городке, где они тогда жили.  Отец на это время уезжал тоже и это была его тайная цель: один дома.

Да! неожиданно перебил Юра. Он изучающее посмотрел на Сашу. Что? спросил тот. Я помню, сказал он так громко, что девушка за стойкой обернулась. Мы вместе ехали. Как это? Саша не понимал. На автобусе, сказал Юра. Встретились в Москве на автобусной станции. Я от отца возвращался, из больницы. А ты с поезда.

Этого Саша не помнил, зато всплыла в памяти их пирушка, которую они устроили у него в пустой квартире. Дюшес, коржики. Значит, действительно, встретились. Но этого уже не помнил Юра. Все это были вроде бы ничтожные, но ошеломительные вещи. Как по-разному все-таки человек помнит, сказал Саша. Не поехали, не вспомнили бы, ответил Юра. В каком году это случилось? они принялись высчитывать. Точно после Олимпиады, так? Значит, в пятом или шестом классе. Раньше мать вряд ли отпустила бы. Хотя… И это снова казалось невероятным. Чтобы в наше время ребенок в одиночку совершал такие поездки? Нет, невозможно.

Они расплатились и вышли. Случай, обнаруженный на свалке памяти, этот пункт их пересечения в глубине времени – успокоил Сашу. Он стал чем-то вроде точки опоры и теперь они могли ехать дальше. А девушки за стойкой делали вид, что ничего не слышат.

Ну что, эта? кивал Юра. Твоя? Саша оторопело смотрел на монастырскую стену и купола на той стороне реки. Нет, что ты, это Ипатьевский. Шутишь? Потом через несколько километров над заснеженным полем повисли другие купола-луковки и Юра снова вопросительно посмотрел на Сашу. Нет, не то – он облегченно выдохнул. Судя по карте, какая-то Шуньга. Да и откуда ему знать?

Наконец мелькнул указатель «Саметь» и Юра сбавил скорость. Саша стал тянуть шею, но вокруг попадались только остовы заброшенных ферм и складские ангары. Что-то высокое замаячило над крышами, но нет, это не церковь, а водокачка. И они медленно, как оккупанты в оставленный город, въехали на пустую улицу.

Магазин, заброшенный дом культуры с облупленными колоннами. Какой-то памятник в голубых елках и снова дома, обшитые ярким современным пластиком. Разворот и автобусная остановка. День добрый, сказал в открытое окно Юра. А где тут церковь? Но тетка только молча переложила сумку из руки в руку. Простите, мы ищем церковь, где она? Это уже спросил Саша. Он впился глазами в тетку, со стыдом надеясь, что сейчас она скажет: нет, нету. Давно сломали. Но от неожиданности та просто долго соображала. Церковь! сказала она и поставила сумку на снег. Беспомощно огляделась, как-будто впервые видела свою деревню. Церковь? И махнула варежкой: туда, там.

Они проехали еще сто метров, переваливаясь на ледяных ухабах. Здесь деревня кончалась, дальше дорога по дуге уходила в огромное белое поле. А церковь стояла на краю этого поля. Несколько минут они разглядывали ее, не решаясь выйти. В тишине в моторе что-то потрескивало. Наконец Саша вздохнул и дернул ручку. Всю дорогу он нарочно отвлекал себя рассказами, чтобы не представлять себе, как эта церковь, его родовое, между прочим, гнездо – выглядит. Он мысленно готовился к худшему. А теперь с изумлением смотрел на прекрасно сохранившийся пятиглавый храм. Не только сама церковь с прижатыми одна к другой главками, не только высокая и тонкая колокольня, но и ворота, и каменная ограда, и угловая ротонда, и даже железный флюгер в форме ангела на этой ротонде – все сохранилось, все было в хорошем состоянии.

Юра снял шапку и перекрестился. Он подошел к воротам и толкнул калитку. Судя по наметенному снегу, ни во двор, ни в саму церковь никто не заглядывал. Утопая в сугробах, они обошли храм, но окна, куда они заглядывали, были высокими и забраны решеткой.

Саша вернулся к машине за сигаретами. Он вышел на насыпь и закурил. Дул холодный, но уже по-весеннему порывистый, пахнувший талой водой ветер. Неба над полем было так много, что Саша почувствовал себя по-сиротски одиноко и заброшено. Зачем они сюда приехали? Что ты хотел здесь найти? с тоской спрашивал он себя. Связь, но с чем? С кем? Ведь эти люди жили даже не в другой стране – на другой планете. И связь с этой планетой казалась ему навсегда потерянной.

Церковь стояла в снегу словно запертая сама в себе, и ключа к ней у Саши не было. Она казалась отчужденной в это голубое небо, в этот ветер, который играл обрывками веревок на колокольне. Пуста и заброшена. И чем отчетливее Саша понимал это, тем холоднее становилось на душе. Нет, это не она – это ты заброшен, говорил он себе. Это ты никому не нужен. Ты сирота.

Он бросил окурок и беспомощно осмотрелся. Он заметил Юру, который махал ему. Увязая в снегу, он вернулся к церкви и вошел в ограду. Юра стоял среди сугробов радом с крестами. Это было кладбище. Смотри, показал он. Саша, придерживая шапку, подошел. Юра кое-как расчистил могильный камень, где в овальном медальоне виднелась полустертая фотография, пожилая женщина в темном платье. Уголки ее губ были скорбно опущены и точно так же книзу смотрели тяжелые, набрякшие края век. Но даже сквозь царапины было видно цепкий, даже сверлящий взгляд этой женщины. А лоб был большой и чистый.

Саша нагнулся и смахнул снег с надписи. Она почти не читалась, но Саша и так понял, что там написано. Фамилия священника, их фамилия. Даты, 1878–1941. Значит, она пережила его совсем ненадолго. Матушка Екатерина. Бабушка его мамы. Сашина прабабка.

Пока Саша стоял над могилой, пока он искал внутри себя хоть какой-то отклик тому, что видел – Юра где-то раздобыл лопату. Он сунул ее Саше и тот принялся чистить снег. Через пять минут ему стало жарко и он скинул куртку, а потом шапку и перчатки. Скоро от ворот к могиле протянулась широкая дорожка, а сама могила была расчищена и внутри ограды, и вокруг. Саша сел на сугроб. Он натер на руках мозоли, а спину ломило. Он с наслаждением ощущал эту усталость. Он хотел работать еще, поскольку с каждым взмахом лопаты тоскливые мысли одна за другой исчезли. Как будто с каждой лопатой он отбрасывал не снег, а эти мысли. Чтобы это новое ощущение не исчезло, не оставило его – он решил расчистить всю церковь и уже взялся за работу, когда Юра посигналил из машины. Не одеваясь, Саша вернулся за ворота. Ну, что? Он был недоволен, что Юра отвлек его. Здравствуйте! Незнакомый мужик в оранжевой крутке кивнул ему. Да, есть тут одна, рассказывал он Юре. Бабка Геля. А где живет? Спрашивал Юра. «Оранжевый» осекся и беспомощно, как та тетка на остановке, заозирался. Потом тыкал сигареткой: там. А куда ей деться? он ухмылялся на вопрос, дома ли сейчас эта бабка.

Все это время Саша стоял без куртки, и, не замечая холода, с наслаждением затягивался дымом. А это Волга? спросил он, глядя на белое поле. Волга там, показал мужик. Вон за теми деревьями (далеко за полем виднелись тополя). А справа это море. Видишь дамбу? Это у нас море.

Бабка Геля жила на краю деревни, как и положено древней старухе. Сквозь забор было видно, что на дворе кто-то развешивает белье. Какой-то, судя по росту и движениям, подросток. Но это была не девчонка, а та самая бабка Геля. Она стояла у крыльца с бельевым тазом, изо рта у нее торчала прищепка. Она так сердито смотрела на непрошенных гостей, что Саша быстро подошел и сходу выпалил: так и так, мы из Москвы, потомки священника, который служил тут. Правнук. Вот, приехали, ищем. А это мой друг Юра. Та отступила на крыльцо и поставила таз на лавку. От белья шел пар. Из Москвы? переспросила она. Машина-то нездешняя.. Да, подошел Юра. Нам сказали, вы можете помнить. Кто сказал? Она сердито посмотрела. Да какой-то мужик. В оранжевой крутке, добавил Саша. В оранжевой! та покачала головой. Не знаю такого. Ай! Она махнула рукой. Теперь все кто в оранжевой, кто в желтой. Нешто в цирке (голос у нее сделался резкий, похожий на окрик). Ты, что ли? Она кивнула на Юру. Что? спросил Саша. Священнику родственник? Я! Саша даже обиделся. Ну, чего встали? она не слушала. Заходите в дом, сейчас чаю. Голодные? Из Москвы… (это она изумленно пробубнила под нос).

Так неожиданно они встретили человека, который помнил и отца Сергия, и матушку Екатерину, и вообще те последние для них предвоенные годы. Однако выспросить у бабы Гели что-то конкретное никак не удавалось. Да и что она могла помнить, ведь прошло столько. Отца-то Сергия? переспрашивала она, окая. Конечно, помню. Почтальонка письма принесет, нам роздаст, мы и бегом (она тщательно разглаживала ладонями салфетку). Письмо отдадим, а матушка Екатерина по конфете, нам и любо. И она снова разглаживала салфетку, то сердито, то виновато поглядывая на Сашу. Потом она вспоминала о какой-то Прасковье Малининой и что у них был колхоз, и какие луга и хозяйства, и коровы, «вымена» у которых  «как бардянки» (она показывала руками). А что такое «бардянки», она не могла объяснить и снова недоуменно замолкала. А теперь всё не своё, а иностранное, сердилась она. А своего нет. Ой! спохватывалась вдруг громко, да что это вы ничего не ели. Подвигала тарелки с колбасой и конфетами. Саша брал и разворачивал «Коровку». Надо же, опять эта «Коровка», думал он.

В натопленной избе его сморило. Он сидел, упершись локтями в клеенчатый стол, а кулаками подпирал горящие щеки. Отца-то Сергия? Как-будто спрашивала себя баба Геля. Конечно, а как же... Но по ее растерянному взгляду было видно, что она больше ничего, кроме конфет, не может вспомнить. А дом-то, дом, спрашивал Саша. Где они жили? Дом-то стоит, спохватывалась баба Геля. А где, где? Кто там живет-то? Она шамкала губами, припоминая. Потом отмахивалась: не знаю. С дамбы как направо – первый дом ихний был. А Прасковья, та на другом конце жила. Дом-то у нее и всегда простой был. Даже когда она… (тут баба Геля многозначительно поднимала палец вверх) И всех-то она привечала, и всем помогала, и приютит, и накормит… И баба Геля снова начинала рассказывать об этой мифической Прасковье, как при ней всё было хорошо и как теперь всё не то, всё распродали, остались только эти в оранжевых куртках, а кто эти, она не уточняла – и Саша чувствовал, что засыпает. А как покрестили, церковь-то и закрылась, услышал он. Так вы крещеная? Баба Геля? Конечно, изумленно ответила та. А кто вас крестил-то? Она снова не понимала Сашу. Как кто? Отец Сергий… Она даже растерялась. А кто же (и снова разглаживала салфетку). Значит, мой прадед! Саша обрадовался. Это же перед войной было? Перед ней, перед войной, соглашалась баба Геля. Но тогда же редко крестили, заметил Юра. Запрещено было. Так меня тайком-то и крестили, обернулась она к Юре. Я тогда все болела, болела. Скрючило меня тогда всю (она прижала кулачки к плечам). Врачей-то мать обошла, а те «не знаем» говорят. Уж и хоронить собрались, да отнесла мать к отцу Сергию. И что? Саша от волнения отодвинул чашку. Найди Бога, врач сам найдется, сказал. Ну и покрестили меня. И что? снова нелепо повторил Саша. А выздоровела я, что.

Найди бога, врач сам найдется, повторял про себя Саша. Банальная фраза, на которую в другой раз он не обратил бы внимания. Да. Но в той избе за тем столом, за тем чаем, которым он угощался после того, как хорошо, с таким упоением чистил снег – Саше хотелось услышать в этих словах что-то особенное. Ведь это были единственные  слова, которые остались от прадеда, думал он. Они достались ему, баба Геля просто передала их.

Геля, Геля… Ангелина, что ли? (он соображал, как ее зовут). А других свидетельств просто не существовало.

Он полез за платком и обнаружил «Коровку», которую, значит, тайком рассовала по карманам баба Геля. «А нам и любо», улыбался Саша, вспоминая ее слова. Они выехали на площадь перед церковью, но который из этих домов – священника? Под снегом избы выглядели одинаково; не заходить же в каждый. Да и что ты хочешь там обнаружить? И Юра, еще раз перекрестившись, включил навигатор. Они возвращались.

Они ехали по пустой сельской дороге, распугивая грачей, которые нехотя взлетали и тут же садились. Саша думал о том, что увидел и услышал, но общий знаменатель? Он не мог подобрать его. Ему снова, как в самом начале, стало неловко. Он вспомнил что не крещен и что, наверное, не имеет права на все это. И тут же ответил себе: какая глупость. Он завидовал Юре, который запросто, почти машинально крестился, когда подходил к церкви. А Саша не мог этого сделать и снова ощущал себя самозванцем. У него не имелось никакого отношения к «церковному» или «божественному», если не считать юности, когда он ходил по московским церквям и неловко крестил лоб на службах. Но зачем он ходил туда? Он не помнил. И поэтому то, что случилось с ними сегодня, не складывалось в картину, а висело в воздухе как те оборванные веревки на колокольне.

Они проехали Шуньгу. Впереди, сунув руки в карманы, шел по лужам мальчишка. Он то и дело останавливался, чтобы разломать лед. И снова шел дальше. На спине у него болтался школьный рюкзак. Привет! сказал Саша в открытое окно. Подвезти? Куда тебе? Мальчишка ничего не ответил, а молча дернул ручку и забрался на сиденье. Они тронулись, мальчишка молча уставился в окно. Учишься? Спросил Юра. Не поворачивая головы, тот коротко кивнул. А кем хочешь стать? Не знаю, так же коротко ответил он. Ну, какой-то предмет особенно нравиться? уточнил Саша. Не знаю, дернул плечом мальчишка. А как зовут тебя, «не знаю»? Пошутил Юра. Ваня, ответил тот. Они еще несколько минут ехали молча. А где бы ты хотел жить? спросил Саша и протянул ему «Коровку». Мальчик сунул конфету в карман. Здесь? Или в Костроме? подсказал Саша. Или в Москву поедешь? Ответ был тот же: не знаю. Ваня снова отвернулся в окно. И тогда Саша спросил последнее, что пришло ему в голову: о чем ты мечтаешь? Чего ты больше всего хочешь? Тот повернулся и улыбнулся беззубым ртом. Чтобы лето, быстро ответил он, и на мопеде гонять… Здесь! Здесь! Стой! Он задергал ручку и Юра остановился. Ваня, не прощаясь, выскочил. Он быстрым шагом направился в обратную сторону, а потом спустился с дороги и медленно пошел вдоль поля, как будто искал что-то или хотел спрятать.

…Через три часа, когда перед Москвой уже начались первые пробки, Саша почувствовал озноб. Они прибавили печку, но Сашу трясло, начинался жар. Как они доехали до дома, как он поднялся и как его встретили, он не помнил. Он пролежал с температурой полторы недели, потом еще неделю отлеживался, а когда выздоровел, когда первый раз вышел с сыном на улицу – в Москве наступила весна.