Глеб Шульпяков

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ИСКАЛ ИСТИНУ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ИСКАЛ ИСТИНУ

Исповедь

  

«По образованию я физик, а в точных науках на один вопрос возможен только один ответ. Например, что один метр равен одной сорокамиллионной части меридиана, проходящего через Париж. И с этим ответом должны быть согласны все. ...Мы были старшеклассниками, когда развалился Советский Союз. Возраст достаточный, чтобы поздравить себя с этим. Теперь все будет по-другому, радовался я. Но как? Этого я не знал. Единственное, в чем я был твердо уверен, что вокруг все не так, как надо. Подростки чувствительны ко лжи, это общеизвестно. К тому, что искажает суть человека. Эту «чувствительность» я обнаружил в себе, когда в школе началась идеология. Ложь этой идеологии я ощущал физически и, разумеется, не принимал ее. Сделать это было уже несложно, наступала другая эпоха, время «перестройки». Этой эпохе я от всей души радовался – до тех пор, пока не обнаружил, что и в "новом времени" ложь никуда не делась. Поменялись только символы, атрибуты времени. Язык. А ложь, стоявшая за ними, осталась. Более того, там, где раньше на один вопрос имелся пусть ложный, но один  ответ, теперь имелось и два, и три, и четыре. Как будто та Большая Ложь, правом на которую обладали избранные, теперь распределилась на всех, кто был готов принять ее. Выходило, что смысл свободы, которую мы такой ценой обрели, заключался в том, что теперь лгать  может не только преподаватель истории или партийный работник, а каждый.

 

Время шло, я закончил школу. Я поступил в институт, где меня учили, что наука это Храм Истины и что только свободный ум способен познать эту Истину. Неплохая платформа для молодого человека, не правда ли? Однако скоро мне стало не хватать этой платформы, слишком короткой она оказалась. Читая книги по русской истории, которых издавалось все больше, я понимал, что меня интересует не столько физика этого мира, сколько философия. В физике критерием истины является эксперимент. Хорошо. Но что есть критерий истинности мироздания? Человеческих отношений? В чем их мера? Время, которое окружало меня, требовало именно такого ответа, философского и нравственного. А физика этими категориями не оперировала. Она была прекрасным убежищем, но не отвечала на главные вопросы: зачем? в чем смысл? При том, что как физик я был уверен: абсолютная истина возможна не только в науке, что и во внутренней жизни человека должен быть тот самый метр, равный одной сорокамиллионной части меридиана. То, с чем все согласны. Просто оно спрятано под ложью и лицемерием  времени и, чтобы найти его, надо преодолеть их.

  

Как формируется мировоззрение? Что делает молодого человека убежденным в одном – и презирающим другое? Случай? Закономерность? Могут ли обычные вещи сыграть роль в таком важном деле? Не сомневаюсь, да. И вот как это происходило в моей жизни. В те времена первокурсников отправляли помогать колхозам «на картошку». Жили мы в пустом пионерском лагере, работали в поле, собирая эту самую картошку – в копилку светлого будущего (про "светлое будущее" я говорю совершенно серьезно). В свободное от картошки время народ пил пиво или играли в карты. А можно было бродить по полям, места там красивые, Бородино. И вот как-то раз ноги занесли меня на колхозную ферму, куда отвозили мешки с поля. Картошку ссыпали на ленту, которая состояла из ячеек, и вся мелкая – именно та, которую собирали мы – проваливалась сквозь них в поддоны, откуда ее забирали на трактор и отвозили в компост. Но по бумагам-то она проходила как сданная государству! Махинация была налицо и ночью я рассказал своим, что видел. Я ждал возмущения или сочувствия, но мои сокурсники вяло отмахивались. Зачем тебе скандал, если осталась неделя? Какая тебе разница? По правде говоря, я совсем не ожидал такой реакции. Разве молодого человека могут не беспокоить подобные вещи? Ведь это была ложь, и своим молчанием мы принимали в этой лжи участие. А я считал, что истина в том, чтобы противостоять лжи. Для того нам и дана свобода, в конце концов. Что оставалось? Хорошо, ты плохой лидер, сказал я себе. Ты никого не можешь убедить. Но ведь можно бороться в одиночку. И на следующий день я просто остался в бараке, никуда не вышел. Объявил "забастовку". Выслушав меня, начальник курса, которому обо мне доложили, пожал плечами и без лишних слов отправил меня в город. Как я теперь понимаю, этот  человек просто не знал, как вести себя в подобной ситуации. Ведь по совести выходило, что прав я, но оставить безнаказанным мой поступок он тоже не мог. Что оставалось? Свалить проблему на вышестоящих.

В деканате меня "сдали" инспекторше курса. Та долго распекала меня, говорила об ответственности и обязанностях, что «теперь, когда вся страна как один, на новых рельсах, и каждый студент…». Главная обязанность человека – это жить по совести, ответил я. А совесть запрещает мне собирать картошку, которую использует ворье в колхозе. Тут она замолчала и несколько секунд просто молча на меня смотрела. А потом опомнилась и начала. Да как ты смеешь! Да кто ты такой! Да комсомольский билет на стол! Да… Поскольку в комсомоле я давно не состоял, а возиться со мной никому не хотелось, не те времена стояли – дело быстро замяли. Однако с тех пор в моей душе поселилось великое сомнение. Повторяю, я был идеалист, мечтатель. Книжный мальчик, начитавшийся  философов о русском ренессансе. И вот этот мечтатель увидел, как устраивается новая жизнь, о которой они мечтали. Что она ничем не отличается от прошлой и никому до этого нет дела. Каждый использовал свободу, которая ему досталась, просто чтобы обустроить себе место. Вписаться в систему, которая и тебя пытается сделать своей частью. Где же тогда точка опоры? В чем истина, если одной свободы для нее недостаточно? Ведь не может быть, чтобы ложь составляла суть человека? Чтобы в человеке от природы не было заложено отвращение к ней? Откуда она вообще берется?

  

О, это любопытный вопрос. Особенно, когда покопаешься в собственном детстве, в грязном детском бельишке. Там-то я нашел ответ. Это было в третьем классе и называлось «Урок самовоспитания». Боже мой, как просто, как иезуитски точно! Учительница выбирает ученика и сажает на свое место. Она уходит, теперь вместо нее ребенок. Он – учитель, он должен записывать, как ведут себя остальные. А как они ведут себя? Да ходят на головах, как еще. И ты записываешь: Иванов то-то, Сидорова то-то. Петрова, Федоров. Привыкаешь к тому, что в доносе на друзей, то есть в подлости, нет ничего особенного. Наоборот, она даже может пригодится в жизни. Ужас заключался еще и в том, что развращали не только того, кто сидел за учительским столом – но и тех, за кем он записывал. Вычеркни меня, я дам тебе мою жвачку! Мою рогатку! Мою ручку! Мой завтрак! Мои деньги... Это ощущение всесилия, я хорошо его помню. Тебя просто поднимает на воздух. И при этом ты ощущаешь себя воришкой, самозванцем. И от этого готов унижать еще больше. Да, унижать и растаптывать.

 

После института мои сдрузья-окурсники стали заниматься чем угодно, только не физикой. Все это были сомнительные дела, даже делишки, и мы постепенно перестали общаться. Раз внешняя жизнь строится по  законам системы, надо замкнуться на том, чему тебя научили, решил я. Никто же не отменял истинности законов физики? А жизнь пусть сама мало-помалу меняется. Однако лаборатория, куда меня распределили, была устроена по-другому. Как вы, наверное, помните, наука в те годы рухнула как-то особенно быстро, одной из первых. Ученые превратились в "челноков" или разъехались, или кое-как нищенствовали в лабораториях. В такую «умирающую» лабораторию попал и я. Озабоченный нашим плачевным состоянием, научный руководитель искал выход. Из всех областей тогда неплохо "держался" космос, причем особенно бурно обсуждался вопрос космического мусора. Мол, обломков на орбите стало так много, что появилась угроза движению орбитальных станций. Это была правда, хоть и крошечные, эти фрагменты (даже размером с наперсток) при столкновении на таких скоростях могли привести к самым чудовищным последствиям. Поскольку в космосе летают все, а не только мы, программа по удалению мусора стала международной; наш руководитель написал от лаборатории заявку - что мы беремся соорудить датчик, способный решить проблему на конкретных высотах. И мы получили субсидии. Теперь нужно было собрать информацию о траекториях движения этого самого мусора, написать программу, чтобы станция двигалась с учетом этих траекторий, то есть сама уклонялась от столкновения, - и сдать ее заказчику. Одним из тех, кто занимался этой программой, был я, то есть целый год я сводил информацию для датчика, который должен был обеспечить безопасность полета. Каково же было мое изумление, когда в конце года мне сказали, что никакого датчика не будет, как не будет и спутника, куда его установят. Вообще ничего не будет, дали понять мне. И что космический мусор – предлог, чтобы получить деньги, которые давно ушли на материал для диссертации начальника совсем на другую тему. То есть выходило, что целый год я занимался впустую, что меня засадили за бессмысленную, никому не нужную работу – как болванчика. А та прибавка к зарплате, которой я так гордился – это объедки с чужого стола, куда меня даже не пригласили. Вы скажете, так устроен мир. К тому же руководитель не совсем украл эти деньги. Не построил на них виллу, как делают сегодня, и не купил яхту. Не был обычным мошенником, а, наоборот, оставил деньги в науке, просто перераспределил их в свою пользу. Но что с того? Если с этого момента мир науки перестал быть для меня священным? То есть кончился? Раз в науке нет свободы, без которой невозможно отыскать истину, следовало бежать оттуда. Так я и сделал.

 

Почему я не уехал? Почему не подал заявку в какой-нибудь американский университет – как это делали тысячи молодых людей моего образования? Не остался там навсегда? Это хороший вопрос, потому что ответ на него у меня есть: я ощущал себя русским. Кто ты? Какому народу принадлежишь? Какой истории? Отмахиваясь от этих вопросов, человек оскудевает себя, а я не хотел отказываться от такого богатства. Чтобы понять настоящее, я решил изучить прошлое. И вот, чем глубже я погружался в книги по истории, тем увереннее и спокойнее мне чувствовалось. Давно сгинувший, уничтоженный мир вдруг оказался мне  ближе, чем мир сегодняшний. Страна, в которой я жил, не была моей - а та, на картинках столетней давности – была. В этой я жил как эмигрант – один среди гомункулусов. А с той чувствовал кровную связь. То, что эта страна – одна и та же, разрывало мне сердце. Но уехать я не мог, это было как оставить больную мать или отца. Тем более что «ощущение страны», проснувшись во мне, стало частью меня – подобно слуху или зрению. Тому, от чего невозможно отделаться, что не вырвешь. Чем глубже я погружался в подлинные свидетельства истории, тем явственнее видел, насколько разные люди населяли нашу страну. Еще недавно я считал себя русским, а теперь спрашивал: кто мы? Какой крови коренной житель моей страны? И  мой род? В чем, если не в крови и предках, истина истории? Ответ лежал на поверхности: религия. В основе прошлой жизни, связь с которой я хотел нащупать, лежала христианская этика. Она-то и объединяла людей в нацию. Не успех или талант, не сила или хитрость, не красота или этнос – а нравственный критерий, который предписывал поступать в миру согласно религиозной этике, то есть по совести. Мне казалось удивительным, что общество вообще могло положить его в основу своей жизни. Признать верховным, причем официально, ведь Государь и Церковь были вместе. Но это было именно так. Именно с точки зрения этики складывались или развенчивались репутации. И проворовавшийся банкир пускал себе пулю не потому что боялся каторги, а потому что не мог смотреть в глаза людям.

  

Мне, «учившему» прошлое по «Истории СССР», открылось, что страна и ее человек в принципе могут жить иначе. Что прошлая и нынешняя ложь не есть что-то неизбежное, потому что при наличии доброй воли можно утвердить в обществе и другую точку опоры. Повторяю, я был мечтатель и читатель, причем читатель запойный, жадный. Тративший половину зарплаты на книги с книжного развала. Я все чаще наведывался туда, ведь там работали такие же, как я, молодые люди, с которыми мы часто спорили. Русские мальчики - о судьбах страны, что может быть прекраснее? Что может быть безысходнее, я хочу сказать? Один из этих молодых людей был, например, приверженцем "русского европеизма". А я относился к этой идее скептически. Европу я считал мертвой, нам нечего было взять у нее. В основе европейской жизни мне виделся эгоизм; что всем своим устройством Европа утверждает непреодолимость стяжательной натуры человека, ее абсолютную к себе волю. А демократия, таким образом, есть единственный способ урегулировать столкновение этих воль. Я считал, что для человека такой страны, как наша, подобная философия неприемлема, унизительна. Как можно приравнивать меня к эдакой скотине? Когда вся русская история, история лучших ее людей, свидетельствует, что преодолеть стяжательство и ложь можно. Что нужно и можно быть больше своей натуры. Что свобода дана человеку для того, чтобы ставить планку в виде духовного, а не материального идеала. Соотносить повседневную жизнь с этой планкой, поступать с оглядкой на нее. Что может быть благороднее? Человечнее? Надо искать истину там, где история подобный шанс давала, говорил я.

 

Как человек приходит к вере? Как входит в религию? Подобные истории растянуты во времени, одако сам момент обращения обычно помнишь отчетливо. Когда понимаешь, что твоя жизнь была приготовление вот к этому моменту, к этому чуду.

У нас в доме было Евангелие. Она досталась нам от тетки отца, Зины – зеленый томик среди книг в шкафу. Родители никогда не брали его в руки, это я помню точно, потому что помню книжный шкаф с детства, я протирал его от пыли. Это была моя обязанность по дому. Помню как отодвигал стекла, снимал отцовские дипломы. Листал Брема, а, повзрослев, медицинскую энциклопедию. А потом и Евангелие, конечно. Хотя что я мог прочитать там? Помню как особенно поражало меня это унылое перечисление, кто кого родил. Как искренне мне  было жалко людей, в жизни которых больше ничего не случилось.

Между тем судьба вела меня своей дорогой. После случая в лаборатории науку я бросил и зарабатывал репетиторством. Потом и эта работа закончилась. К тому времени друзья от меня окончательно отвернулись, ведь я не соответствовал их представлению о современном молодом человеке, а девушка, с которой я встречался, бросила. Кому в кооперативное время нужен парень без денег? Чокнутый, ищущий какую-то истину? Спасало меня только то, что я жил вместе с родителями и мне не нужно было думать об обедах и ужинах, о счетах за квартиру. Правда, общались мы все меньше. Это раньше отец еще упрекал меня – что пора быть как все, найти работу, жениться. А теперь родители махнули рукой, только мать иногда тихонько плакала.

 

И вот мир превратился в пустыню. Он стал недостойным ничего, кроме презрения, скопищем призраков, какими выглядели в моих глазах люди, истратившие свою свободу впустую, на ерунду. Они не сумели и не захотели думать дальше своего носа – тогда, когда такая возможность представилась. Чтобы не взвыть от отчаяния, я стал пить. С дворовыми соседями и с мужиками у гаражей, у ларька с забулдыгами. Дома, запершись в комнате. Алкоголь давал короткие часы покоя. Но плата за искусственный мир в душе была чудовищной, ведь на следующий день жизнь казалась еще более отвратительной, а сам я ничтожеством. И мне хотелось топтать себя с новой силой. Это не мир, а ты – банкрот, говорил внутренний голос. Мир доказывает тебе, что ты ничего не можешь. Ни изменить мир, ни изменить себя твоя свободна не способна. Лучше тебе погибнуть. И я погибал. Я погибал, с ужасом понимая, что даже не знаю, за что. Какой в моей гибели смысл. В чем смысл жизни, чтобы тянуть ее дальше, спрашивал я себя? В свободе? Но моя свобода оказалась никому не нужной. Тогда в самой жизни? Но она заканчивается смертью. В смерти? ...Под уклон катишься быстро – теперь я знал это на собственной шкуре. Порог, когда человек теряет чувство самосохранения, проходит тоже очень скоро. Ты уверен, что порядок вещей может жить сам по себе, без твоего участия. Шли же вещи своим чередом до этого? И теперь можно не запирать дверь, не тушить окурок. Не отдавать долги, не принимать душ. Иллюзия инерции, самая коварная иллюзия. Когда человек забывает, что вещи «шли» только потому, что он занимался ими. Только жалость к родителям не позволяла мне опуститься полностью – не приводить в дом собутыльников-бомжей и не требовать размена квартиры. Не вымогать деньги или продавать вещи. Жалость – и домашние обязанности. Странно, но именно эти нехитрые, выученные с детства вещи, кое-как еще «держали» меня. И я машинально, как робот, выполнял их.

 

Что такое спасение знает лишь тот, кто погибал. Кто помнит эту страшную дыру, куда летит твой рассудок, когда понимает, что по человеческому рассуждению спасения быть не может. Так случилось и со мной. Однажды, протирая пыль, я снова взял в руки Библию тетки Зины. На этот раз томик разломился ближе к концу. Я машинально пробежал колонки текста, затем другую страницу – и  фраза поплыла, на бумагу закапали слезы. Потому что про меня там было написано. В чужой, странной книге – для меня сказано. Ведь это я был труп и смердел. Меня опутывали смертельные пелены. Я не существовал.

Дрожащими руками я пролистал еще несколько страниц. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными», прочитал я. И снова эти было обо мне! О моей жизни! Ведь я дорожил свободой только для того, чтобы найти истину. Но что есть истина? Ответ на этот вопрос тоже лежал рядом. И это были слова Иисуса, который сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь…».

Эти слова совершили во мне мгновенный переворот. Трудно объяснить этот переворот словами. Помню только ощущение силы, которая во одно мгновение вернула мне смысл жизни, воскресила меня. А еще ощущение того, что подобная сила не может быть земной, обычной.

Я принял решение креститься. Оно возникло тоже чудесно, само по себе. Как будто это не моя, а чья-то еще воля. В те дни до Крещения я вообще как никогда отчетливо чувствовал эту волю. Того, Кто стоял за этими строчками. Кто говорил Иосифу «встань, возьми постель свою и ходи». Эта фраза мне запала особенно. Стоило закрыть глаза и я видел: эти ясли и лучину, слышал запахи сена, камня и мокрого снега. С какой безропотной радостью Иосиф собирает скарб. Сажает семейство на ослика. В те дни я и сам чувствовал себя подобно Иосифу. Тем, кто собирает себя, свою жизнь и ее пожитки. Кто бросает затхлую пещеру. И выходит на свет Божий, на свободу.

 

Дальше события понеслись с невероятной скоростью. Крестился я в церкви Ризоположения, которую выбрал специально, поскольку при советской власти  ее не закрывали, а значит связь с прошлым сохранилась. Мне было известно, что в истории Церкви в советское время были подлые, позорные страницы. Но душа требовала Бога. Ты идешь к Богу, а не в Церковь, успокаивал я себя. А значит неважно, что было в прошлом. Обычное заблуждение новичка.

После Крещения я моментально успокоился. Отныне под ногами была платформа. Мысли о самоубийстве больше не посещали меня. Теперь, чтобы ни произошло, я знал: прожить эту жизнь надо до конца, ведь ее смысл выходит за ее земные рамки. И это знание давала мне религия.

Из неофитов получаются истовые верующие. Вот и я с наслаждением погрузился в круговорот православной жизни. Вряд ли можно было отыскать человека, кто бы тщательнее меня соблюдал посты и молитвы. Я был первым на утренней службе. Я уходил последним с вечерней. Не было ни одного мало-мальски значимого события в православном календаре, которые я не отмечал бы с усердием. Если хочешь найти истину, соблюдай предписания, говорил я себе. Наполняй жизнь формой. Не зря же эту форму выработал коллективный дух народа, к которому ты себя причисляешь.

Ровно через месяц после крещения мне подвернулась хорошая работа. Так я стал программистом на телефонной станции. Работа оказалась примитивная (с моим-то образованием), но не тяжелая. Она отнимала ровно столько, чтобы человек мог полнокровно жить в Церкви. Да и платили неплохо. Я согласился на эту работу, потому что считал, что любая работа хороша, если работаешь не на хозяина, а для Бога. Новообращенному, по-другому думать мне не приходило в голову. А о родителях и говорить нечего, они как будто помолодели.

Так прошел год. А потом меня вызвал к себе начальник. Улыбаясь, он сказал, что меня ждет повышение и работа в новом офисе. И что цена повышения простая: надо подписать «один отчётец».

«Никакого риска, формальность» – сказал он.

Речь и вправду шла о каких-то исчезнувших картриджах. Никто никогда бы не заинтересовался подобным, никакая инспекция. Да и что взять с программиста? Они просто хотели встроить меня в систему, где виновны все и никто в отдельности. Мир снова ловил меня, но мог ли я уступить? Особенно теперь, когда за моей спиной Церковь?

Мой отказ ошеломил начальника настолько, что он молча показал на дверь. Некоторое время все шло как раньше, ведь они ценили меня как сотрудника. Где еще найдешь человека, который делал бы нелюбимую работу на совесть? Подменял в праздники? Но через месяц вызов в кабинет  повторился.

«Почему нельзя просто оставить меня в покое?»,  спросил я. «Ведь до этого времени все шло неплохо. Я же ничего не прошу» Тут он вскочил – красный, оскаленный. И заорал на меня.

«Ты что?», закричал он. «Разыгрываешь идиота? Это же лестница! Твоего места ждут люди!» 

Честно говоря, я ушел с этой работы с облегчением. Теперь можно было посвятить себя Церкви полностью, да и искушений меньше. Правда, оставшись без зарплаты, я  перестал вносить пожертвование в церковную кассу и батюшка, заметив это, был неприятно удивлен. Я объяснил ему, что случилось, ждал сочувствия, но тот посмотрел на меня точно так же, как начальник телефонной станции, с презрением и злобой.

 

…Прошло еще полгода. Я по-прежнему соблюдал все церковные предписания. Мне больше не нужно было спрашивать себя, что есть истина, поскольку я находился внутри церковной жизни, которую считал истинной, а значит дело сделано. Так мне, во всяком случае, казалось. Покоя, который вошел в мою душу, хватило, чтобы убедить себя в этом. Правда, со временем меня все чаще посещали сомнения. С одной стороны, я знал и хорошо  чувствовал религиозную форму. С другой, чем внимательнее я слушал то, что говорят архиереи – чем чаще сталкивался с тем, как они ведут себя – тем тревожнее становилось по поводу сути церковной жизни. Мое сомнение было тем более ужасным, что обесценивало форму. Эта форма все больше напоминала театр, где священники и прихожане играют роли, причем играют фальшиво, даже через силу. Совсем не веря в то, изображают. Но разве с такими вещами, как вера, можно играть, спрашивал я себя? Там, где решаются вопросы жизни и смерти, истины и спасения? А они играли; и, значит, не дорожили истиной. Но если они не дорожат истиной, зачем они здесь? Ведь не дорожить истиной значит не дорожить Христом, который и есть истина. Почему же тогда они называют себя православными?

Последней каплей стала служба на Покров, когда на проповеди батюшка поминал чудеса, связанные с этим праздником. Все это были известные события римской, византийской и русской истории, много раз описанные в исторической и церковной литературе. Как вдруг я услышал буквально следующее. Одна из недавних милостей Богородицы, связанных с этим днем, случилась осенью 1941 года, когда враг стоял у ворот Москвы и товарищ Сталин разрешил облететь Москву на самолете с иконой Тихвинской Божией Матери. По утверждению батюшки именно после этого события Богородица смилостивилась и спасла Москву от неприятеля.

Прихожане сочувственно крестились и вздыхали. Многие плакали. А я не верил собственным ушам. Как такое возможно допустить? Даже если это не анекдот, а было на самом деле – как? Чтобы Богоматерь встала на защиту города, отрекшегося от ее Сына? Города нечестивцев, где угнездился гонитель Церкви ее Сына? Как подобную мысль он смеет не только выражать пастве, но вообще допускать в сознании? Или  коммунисты с молчаливого согласия народа не убивали священников и не разоряли церкви? Или они не  враги Сына Божия, причем точно по Писанию, где сказано, что гонитель на христиан и есть Сатана? Как же Богоматерь могла помогать Сатане? Даже если он свил гнездо в бывшей православной столице? Ведь не архитектуру Она защищала? И раз церковный служитель так призывает отмечать этот день – кому сам-то он служит?

Все эти вопросы я задал батюшке. Он, давно уже  избегавший общения, резко оборвал меня. Я настаивал. Тогда, повернув ко мне искаженное гневом лицо, он прошипел: «Все вопросы к патриарху!».

Я рассмеялся. Если этот человек несвободен говорить от сердца как проповедовал Христос, значит, у него, священнослужителя, есть нечто большее, чем Христос. Христос говорил, что познавший истину будет свободен, а этот священник не был свободным. Значит, не обладал он и истиной.

 

Этот день стал последним, когда моя нога переступала порог храма. Каким же наивным я оказался, Господи! Думал, мир ловил меня и не поймал, а сам давно служил ему, да еще по своей воле. Это была та же система, что и в остальной жизни. Та же ложь. Но ее логово находилось не где-нибудь, а в обители истины. В том, что я считал Церковью. Как страшно мне тогда стало, какой ужас и трепет охватил меня. Я вдруг понял, почувствовал – что это и есть Дьявол. Его запах, его поступь – настолько потрясающей, всеохватной, чудовищно величественной открылась мне картина зла, которое он сотворил. Где же еще Сатане вить гнездо? Если Церковь есть сердце народа – где? Даже в том, что я выбрал храм, который не закрывался, слышалась его дьявольская насмешка. Ведь не закрывали только тех, кто перешел на службу советской власти. Кто носил рясы поверх чекистской формы. Как же я, прочитавший столько книг, мог не вспомнить об этом? Зачем поверил, что Церковь и Власть перестали спать вместе? О, как хитер Дьявол, как вкрадчива его поступь. Не в телефонную сеть и не в научную лабораторию, не в колхозы с гнилой картошкой – а в Церкви, в самом сердце поставил он трон свой. Ибо кто владеет Церковью, владеет сердцами. А владеющий сердцами да правит миром. И он правил.

 

Что было потом? Не скажу, что мой религиозный пыл испарился. Просто без общины и ритуала такие вещи быстро стушевываются. Я по-прежнему искал точку опоры в Боге. Раз здешние священники служат Сатане, нужно искать чистую Церковь. Таковой я логически посчитал Зарубежную, которая избежала советизации. Но она была далеко, это во-первых. А, во-вторых, собиралась объединяться с местными. И тут мне снова помог случай. В какой-то муниципальной газетке на почте я прочитал объявление, что в селе под Новгородом есть приход, и этот приход возглавляет русский священник из Америки.

Я написал письмо по адресу. В ответном священник пригласил меня пожить в деревню. Не долго думая, я поехал, не подозревая, что отныне моя жизнь распадется на два дома. Однако так все и вышло.

С той поры я только часть времени проводил в Москве. Кое-как зарабатывал уроками, помогал родителям, а потом уезжал на Валдай. Мы жили в заброшенной избе при храме. Деревенский образ жизни: дрова, печка, баня. Когда завели скотину – стали косить траву на сено, построили коровник.  Поскольку таких как я набралось около десятка, образовалось община. Мы восстановили сначала придел, а потом и весь храм. Да и из соседних деревень к нам потянулись люди.

Это были самые счастливые годы в моей жизни. Среди таких же как я одиноких людей – покой и умиротворение вернулись в мою душу. В свободное время я гулял, просто бесцельно шатался по окрестнотям – как когда-то в студенчестве, на картошке. Все это были безжизненные или полумертвые деревни, безымянные погосты. Полуразрушенные церкви. И вот как-то осенью заросший проселок вывел меня к заброшенному карьеру. Старый, полувековой давности, этот карьер добывал щебенку. Затопить его не успели и он зарос лесом. А песчаная макушка оставалась чистой.

Вид, открывшийся мне с макушки, ошеломил до слёз. Сколько хватало взгляда, внизу лежали разноцветные валики холмов. Они лежали до горизонта и дальше, поскольку я стоял на самой вершине. А над холмами шли облака. Они плыли словно льдины, плоские и синеватые – настолько низко, что хотелось пригнуть голову. И я смотрел на них, очарованный и умиротворенный.

Вот и весь мой рассказ, мой путь. Наверное, кому-то покажется, что он был напрасным, а половина жизни, истраченная на него, истраченной впустую – ведь то, что мне с таким трудом открылось, и так известно каждому. Но одно дело отвлеченное знание, а другое дело собственный опыт. Только ты сам можешь искать и отстаивать истину, говорил мне этот опыт. Только в этом и заключается твоя свобода. Искать и отстаивать снова и снова, и до бесконечности – потому что ложь извилиста и напориста. Но как говорил Лютер, «На том стою и не могу иначе. И да поможет мне Бог».