Глеб Шульпяков

НЕМЕЦКИЙ ДНЕВНИК. Часть IV

НЕМЕЦКИЙ ДНЕВНИК Часть IV

ЗАПАД (окончание)

 

 

30 октября, Бонн

 

«Леон, что значит «Поппельсдорф»?»

«Козявка, а «дорф» это деревня».

«Козулька!»

(Мама моя по дороге в Красноярск присылала смешные названия ж/д станций).

 

Не знаю, насколько это пространство «боннское», но в других городах я подобного не встречал (хотя нет, вру – Померанцев показывал что-то похожее в Лондоне). Любое «смешанное» пространство обладает "магией". «Магия» возникает, когда теряешь чувство времени. Улица, застроенная городскими домиками, тянется вверх и незаметно переходит в парк, затем в лесок, который нарезан на огородики. Дальше луг и снова лес, над лесом игла кирхи – и шумит невидимый автобан. Совершенно не городские запахи: сырых досок, грядок и компоста. Мокрые шезлонги. Гулял и вспоминал мамин огородик за городом, нашу «козульку». Сарай, который мы с отцом сколотили из досок от старого институтского забора. Ларь для картошки. Этот огородик потом спас нас, буквально. Когда на балконах кур разводили. А у нас была своя картошка, кабачки и т.д. Сходить на заснеженный балкон и набрать  ледяной квашеной капусты. Этот ритуал я хорошо помню, даже сок на пальцах. Когда отец умер, мама стала подрабатывать. Я ей помогал. Мыли по очереди полы, я выгуливал чужих собак (как Незнайка на Луне). На мой английский и зарабатывали. Но с тех пор эту огородную жизнь я не очень люблю. Хотя все умею. В деревне у меня земли - до леса, но она в бурьяне. Маме это не дает покоя («своя земля пропадает!»). А мне все равно.

 

…Значит, Козулька. И это при этом центр города; Зоя гуляет тут перед завтраком. Дальше кладбище; плакальщицы из черного мрамора. Кирха в ельнике. Если бы не трактор, ощущение, что попал в поэму Новалиса. На могилах копошатся женщины в резиновых перчатках и фартуках. То же, что и у всех на кладбищах – спокойное, неспешное делание того, что должно.

 

«Вы готовы?»

Незнакомый женский голос.

«Я приехала, как договаривались».

Это Н. с которой мы познакомились на вчерашнем вечере. Обещала повозить, показать окрестности Бонна. А я решил что просто пьяный треп и все забыто. Но нет, через полчаса едем в замок Дракона.

 

…Погода влажная и теплая, апрельская. Бонн в дымке. Рейн лежит между утесами, голубой. Вагнерианская картина. Идем на гору пешком, «так романтичнее» (говорит Н.).

Она из Свердловска, журналист. Переехала десять лет назад.

Живет с сыном.

 

 Замок на утесе как на картинке в сказке. Хотя меня никогда не трогала эта замковая романтика. И сам Замок не замок, а конец 19 века; романтика романтики. Но вид на Рейн потрясающий: голубая лента исчезает в холмах; высокое светло-голубое небо; лес и черные камни. Готовая музыка, Вагнер просто нашел этому нотные знаки. И так хорошо, что пусто, что будний день; никого.

 

Поснимал на телефон; вышлю Замок Пете. Сделать в стиле «старой открытки». 

Немецкий романтизм и «немецкий романтизм».

 

Вечером звоню Леону.

«У меня нет интернета, я буду в кафе».

Леон: «Найн! Здесь в кафе нет интернета!»

«Как?».

«Они боятся сайтов с педофилией, найн! Лучше приходи к нам!»

Рассказал как утром в номер пришла уборщица.

Леон: «Немцы здесь встают рано и считают, что все  должны вставать рано».

Предложил для нашего блога новую тему: «Порнография» («Я бы мог написать отличный порно-роман»). Сошлись на названии «Основной инстинкт». Эротические приключения Леона с германскими нимфетками, кто бы мог подумать. А на картошке он пересказывал фильмы ужасов. 

 

Рассказал ему о Н., с которой ездили в Замок. Рассказал о Л. из Лейпцига. Как это, в сущности, и неожиданно, и точно. Обе приехали по немецкой линии из провинции. В Германии десять лет. Но с Л. мы на одном языке, а у Н. жуткая риторика. «Я против американской гегемонии в мире», «Почему они нам указывают», «Правильно наши делают…» Кто «наши»? Началось в Замке, эти разговоры. Хотя ей неловко говорить об этом. Но как сдержать себя. Я тоже не могу. Как попадает этот вирус? Что должно произойти? Травма и унижение, униженный унизит и т.д. И беспомощность, и бессилие. Виноват кто угодно, только не ты. Первый самостоятельный опыт, неудачный – на дворе 90-е. Жизнь складывается не так, как ты представлял. А ты не способен ничего изменить. Но как признаться себе в этом? Нет, невозможно. И тогда заговор, враг. «Философия» человека из подполья. Мы продолжаем жить в этом подполье. К тому же это убийственно для женского обаяния. Все-таки форма каблука и длинна юбки важнее.

«А Л. из Лейпцига?»

«Она Зина Мерц».

(И да, это так – почему я сразу не догадался? Проницательная, легкая. Щепетильная. Все понимает, обаяние этой печали. Одинока. Набоковский тип русской девушки, живущей в Германии. Русская иностранка. Все повторяется!)

 

…Вечером Леон и Зоя уехали в Вену, у него защитился ученик и они празднуют. Последний вечер в Бонне, завтра в Цюрих. Нашли с Фришем французский киоск на главной площади. Вроде пиццы – под молодой коньяк (и чай с молоком). Улица, можно курить. Лучшие декорации (ратуша, часы). Хотелось только смотреть, выпивать, курить, кусать пиццу. Но нет, тема не отпускает. Рядом немец; услышал, что мы говорим по-русски. Мы (они) разговорились, Фриш перевел.

Смотрит в рюмку голубыми остекленевшими глазами:

«Я одобряю российскую политику».

Фриш переводит.

Чего я не хочу, это дискуссий.

«Из-за этой политики я не смогу приезжать к друзьям в Германию».

Немец (выслушав перевод, удивленно):

«Почему?»

«Слишком дорого эта политика нам обходится». 

Кошелек это единственный аргумент, который на них действует.

 

Томас Манн: “…когда я думаю <…>  о народном возрождении, заявившем о себе десять лет назад, об этом чуть ли не священном экстазе, к которому, правда, в знак его ложности, примешивалось многое от хамства, от гнуснейшей мерзопакостности, от грязной страсти растлевать, мучить, унижать <…> — у меня сжимается сердце от сознания, что огромный капитал веры, воодушевления, исторической экзальтации оборачивается ныне беспримерным банкротством. Нет, не скажу, что я этого желал, хотя должен был желать И знаю, что желал и желаю сейчас, что буду это приветствовать: из ненависти к преступному пренебрежению разумом, к греховному бунту против правды, к разнузданно-пошлому культу дрянного мифа, к порочной путанице, подменяющей ценное обесцененным, к грубому злоупотреблению, к жалкой спекуляции старинным, заветным, исконно немецким — всем, из чего глупцы и лжецы гнали для нас свое ядовитое зелье. За хмель, которым мы жадно упивались долгие годы обманчивого кутежа и в котором напропалую бесчинствовали, надо платить”. 

 

Фриш спрашивает про Леона (ему и самому эта ссора неприятна).

«Он всегда такой был?» (в смысле – 20 лет назад).

«Да».

В том смысле, что «дитя промзоны» любую помощь принимает как должное. Чтобы отвлечь его, рассказываю историю. Я вспомнил ее в прошлый приезд, когда мы с Леоном гуляли по ночному Рейну. Он что-то рассказывал и его вкрадчивый голос (при том что самого собеседника в темноте не видно) – вытащил из моей памяти то, о чем я давно и напрочь забыл. Эта история случилась, когда мы были на картошке, на первом курсе. 1988-й год. Мы с Леоном держались тогда вместе, два очкарика. Вели глубокомысленные разговоры о смысле жизни, пока остальные изображали героев-любовников, женского-то общества не было. И вот однажды вечером Леон сообщает, что в соседнюю деревню приехали девушки с философского факультета. Информация секретная, «главное, не говори этим пролетариям». И что мы можем сходить к ним. Он случайно услышал разговор начальства или что-то в этом духе. На кухне (Леон работал в хлеборезке). И я ему поверил. Потому что он сам в это верил. Мы даже бутылку портвейна где-то раздобыли. И вот там, на ночной дороге, в бородинских полях, он точно так же рассказывал. Была дорога, черный лес и красная осенняя луна. И его голос. Пересказывал фильмы, не помню.

На эту дорогу я и перенесся в тот момент.

А Леон – нет, не помнил этой истории.

...Шли долго, а потом пустились в сторону каких-то болотных огоньков через ночное поле. Там был овраг или яма. Это ощущение, когда нога, а потом и ты сам – в пустоту. И бесконечное падение, шум в ушах. А потом тишина и звезды над головой. Как ползали на дне, искали наощупь (я очки, он ботинок). Там же и портвейн распили. Потом, у себя в лагере, когда утром вернулись, ходили героями. Делали вид, что… Хотя никаких девушек не было, Леон все выдумал. Сам выдумал, сам поверил. Меня убедил.

  

Но мы хотя бы попробовали?

 

 

Лейпциг-Бонн-Москва, октябрь-декабрь 2014