Глеб Шульпяков

НЕМЕЦКИЙ ДНЕВНИК Часть III

НЕМЕЦКИЙ ДНЕВНИК

Часть III

 

ЗАПАД

28 октября, Лейпциг – Дюссельдорф

Если не записывать сразу, через день это литература. Срок хранения сутки; ночь, точнее. Дальше дело за памятью, и тут уже ее правила. Ее сны. Одна реальность вытесняет другую на твоих глазах и ты ничего не можешь поделать, только оторопело вглядываться.

 

Я пишу в Бонне, то есть вспоминаю. Как утром на вокзале в Лейпциге было солнце, но через сорок минут поезд погрузился в туман. Как из молока спустились опоры ветряков; вплыл в окно и растворился Брауншвейг; еще города и еще молоко. Но уже за Дортмундом солнце; небо стало высокое, какого я давно не видел (это следы от самолетов «поднимают» его). Крупные некрасивые города. Между - пейзажи, какими законченными они выглядят. Это природа, какой ее представляет человек. Функция и красота, красота этой функции. Пространство, в котором они свершаются. Тогда что такое бурелом в моей тверской деревне? Где никакой красоты и функции, только одна незавершенность? Хаотичное движение из прошлого в будущее? Это Время. 

 

В Дюссельдорфе холодный и ясный вечер. Пять часов дороги, тротуар под ногами качается. Сообщение от Фриша, опаздывает. Предлагает подождать в кафе. Но ждать после поезда невыносимо, берешь такси. В окне холодный и длинный город; вечер, но еще не темно; в холодных витринах догорает закат. Жесткий холодный город. Хотя я помню парки; какие тут прекрасные парки; как прошлой осенью мы в них  бродили, я, Фриш, Леон и Зоя.

 

Пустая улица. «Химчистка», «Турагентство» и русский книжный. «Литера».

Крошечный, размером с коробку из-под холодильника. Звоночек на двери.

Всё такие же смешливые дамы.

«Замерзли? Двести километров до Северного моря». (Ха-ха-ха)

«Хотите чай?» (Ха-ха-ха)

«Его гипертрофированное эго в наш магазин не вмещалось» (Ха-ха-ха)

Это о В., который читал тут недавно.

Комнатка постепенно наполнилась. Тесно, хотя всех – человек десять. Зажгли настольную лампу. Старушка с полубезумным немигающим взглядом, я помню ее по прошлому разу. Еще пять-шесть пенсионеров. Какой-то студент: зашел, послушал, бесшумно вышел. Из Кёльна приехал Ч.  Фриш и с ним черниговская парочка (а у Леона лекция). Всё.

 

«Подпишите, пожалуйста».

«Кому?»

Он представился.

Я: «Андрей - это вы?»

Смешно и странно: мы правнуки одно и того же человека. А кто мы друг другу? С чего начать? Не с чего; посторонние. И времени на знакомство нет, после вечера я уезжаю в Бонн. Значит, в следующий раз, весной. Он совсем по виду немец: седые охотничьи усики и бородка, не хватает ружья и тирольской шапки. Что-то от прадеда, нос картошкой. Плотный. Привез ему журнал с «Саметью», он достал фотографии. Церковь в деревьях, дом еще не разделен и не обшит и тоже в зелени; снимку пятнадцать лет (когда он приезжал туда).

Я: «Сейчас там все голое». 

Рассказал Андрею про отца Романа. Он улыбался, разглядывал меня. Волнуется, но не показывает. Мне это волнение передалось. Читал и посматривал на него.

 

 

29 октября, Бонн – Вупперталь

Проснулся от стука в номер. Щелчок, дверь открывается. Уборка. Вы еще спите? Извинилась, вышла. Посмотрел на часы, 8 утра.

 

Моя гостиница через дорогу от квартирки Леона. После завтрака идем в Ботанический сад. Вот лучше место в Бонне. Ягоды гинко пахнут старыми шпалами; гигантские лопухи. Пруды. Тыквы! Значит, я был здесь ровно год назад; на Хэллоуин. Тыкву тогда нацепили на голову памятнику. Жгли в саду костры, а  Оранжерея была допоздна открыта. Бродили в зарослях в душной темноте. Старики, играющие в петанг. 

 

У Леона только одна новость, они с Фришем не разговаривают; какие-то картины, интриги. Причем все из лучших побуждений, разумеется (Леон с юности рисует мрачные абстракции). «Вы с ума посходили» (говорю ему). Для их крошечного круга это невозможно. К тому же я в нелепом положении.

 

Фриш в своем стиле. Всем от него что-то нужно; всем он что-то устраивает; обеспечивает; помогает; встречает-провожает-отвозит (Мюнхен-Франкфурт-Дюссельдорф); этот неиссякаемый поток с Украины. Дома жена и трое детей; младшая родилась прошлым летом, когда мы ехали из аэропорта; Фриш принимал роды по телефону, буквально. Хочу расспросить его про письма счастья; готовая новелла для «Красной планеты». Гениальная авантюра. Разбрасывали по подъездам как бы не нашедшие адресата письма из-за границы. И тот, кто их подбирал, вскрывал и читал, попадал в ловушку. Кто читает чужие письма? Статья в газете так и называлась «Робин Гуды из Чернигова». Охватили Украину, вышли на Россию. Концессия (по типу «детей лейтенанта Шмидта»). Когда рассказывал, просил не печатать подробности. Сказал ему, что после разрыва с издательством новый роман отодвигается в необозримую даль, так что… Почему меня тянет к авантюристам. Я «пропустил» свои 90-е. А Леон уехал, не дожидаясь развязки; прозорливый Леон; «дитя» челябинской промзоны (уехал по еврейской линии). Сколько? 20 лет. И все это время ничего толком не знали друг о друге. Потом он организовал фестиваль и пригласил меня. Поэтический, в Бонне. Леон и фестиваль? Невозможно, в университете он не мог организовать себе завтрака. А тут немцы, поляки. Консул. Это было три года назад, но с тех пор я стал приезжать в Германию регулярно. Из всех стран здесь я меньше всего чувствую себя иностранцем. При том, что никакой ностальгии. Встретились с Леоном, как будто вчера расстались. Без прошлого. А вот то, что сейчас, интересно невероятно. Как, в чем время проявляет себя. («Этот странный дух времени» – Леон). Мне этого не хватает, таких разговоров. Спокойно и заинтересованно. Взгляд сверху или сбоку (со стороны) – когда все равно ничего изменить невозможно. Как оркестр, который играл на «Титанике, когда тот плыл, и когда тонул. И это счастье, что Леон прежний. Каждый живет с тем, что увозит. На первом курсе мы точно так же «философствовали». О чем, я пытаюсь вспомнить. Как студенты из «Доктора Фаустуса» на сеновале. Просто в других терминах. Нам было по 18 лет. И когда я приехал к нему в Бонн, мне показалось, что мы возобновили прерванный разговор. Мир не просто изменился, а поменялся на новый. А мы прежние. Сознавать это и неожиданно, и хорошо. Значит, мы путешествуем во Времени. «Титаник» плывет, оркестр играет. Мы разговариваем.

 

В квартире у Леона всегда холод; он настолько привык экономить, что холода не чувствует; окна открыты; бедная Зоя. Еще Леон помешан на экологических продуктах. Он пристрастил меня к соевому молоку (это вкусно). Для испорченного промзоной желудка Леон употребляет  в пищу редкие немецкие земли (тут их продают как пищевую добавку). В этом смысле Германия стала его родной почвой. («А на какой почве он спятил? – Да на нашей, на датской, милорд»). В специальных магазинах все это (и даже экологические бананы) продается. По его совету я купил семена какого-то индейского растения, которое не запомнил, а упаковку выбросил; похожи на маковые; Леон сказал, что это хорошо добавлять утром в кашу; а я ем кашу. Зоя младше его на пятнадцать лет, украинская красотка-студентка; а первая жена (с которой он уезжал) и дочка давно живут с баптистами, то есть сами по себе. То, что с ним Зоя, это аргумент; я абсолютно доверяю женскому чутью. Она приехала в сад на велосипеде после занятий; фотографировались на лужайке перед Университетом: «Поэт в гостях у Философа» (для блога). Потом обедали в «супном» кафе, сегодня там марроканская похлебка. Овощи и баранина, хотелось бы варить такие дома. Потом она снова на уроки, а мы обратно в Поппельсдорф. Это район, где живет Леон.

 

Время в Вупперталь, через два часа начало. Но Фриша нет и нет. Вечная история. Наконец звонок, оказывается, он едет из Кёльна, «а тут пробки», «садись на поезд, чтобы мне не въезжать в город, подхвачу тебя». Этот Вупперталь по кельнской дороге, оказывается.

 

На вокзале час пик, толчея; поезда идут каждую минуту, объявлений не слышно; адский трафик. Хорошо, что меня провожал Леон, сам я бы растерялся. А Леон все быстро и четко сделал. Это меня поразило, в университете он везде опаздывал и все терял. Что делает Германия. Хотя мне все равно кажется, что он живет немного античным философом. Одним днем и одними мыслями.  Которыми он готов делиться в обмен на… чашку капуччино, например. Так мне хотелось бы думать. Фриша, кстати, это невероятно бесит. То, что труд бывает умственным и без практического применения (без «писем счастья») – не укладывается у него в голове и вызывает желание помочь, а потом, когда помощь оказывается бесполезной, досаду. 

Челябинск – Чернигов.

 

Встретились на станции «Роденкирхе», дальше по автобану; от суеты и нервов такое ощущение, что опоздали на несколько часов; я даже на часы боюсь смотреть; но нет, всего на сорок минут.

 

Зал при кирхе большой и высокий. Человек 30; «сообщество», то есть минимальная организация. Хотя в основном пенсионного возраста и  эта правда безутешна, скоро мы будем читать на кладбищах. Читал бакинское (которое Афанасию), я почему-то никогда не читал его раньше; потом короткие и «Саметь»; по-театральному. Ну а кто ты здесь? Персонаж.

 

После вчера В., организатор, вручил конвертик. Купюры и даже монетки (гонорар). Отправились пропивать это дело в Старый город. В. старше и «глава» литературного сообщества; родом из Донецка; мягкий и обаятельный дядька, с ним легко. Познакомились летом в Бонне на вечере в Консульстве; тогда он предложил Вупперталь. Я не знал, что  здесь центр русской бардовской песни. Но «просто стихи» они тоже слушают.

«То есть все эти люди на вечере - барды?»

 

В кафе Фриш постоянно «цеплялся» к В. с «майданом» (Фриш, само собой, «западенец»). Тот отшучивался, но это было на грани, я чувствовал. Была еще Н., но она хранила нейтралитет. Знакомая Фриша (у него везде знакомые). Ждал от меня поддержки, но я отмахивался.

«Единственный митинг, на который я выхожу с чистым сердцем, это за мир во всем мире». Но вообще страсти тут кипят нешуточные, конечно.

 

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II